что не смогла сделать для себя. Я дам ему шанс выбрать свой путь.
Хостес проводит нас к столику, где уже сидят мои родители, попивая вино из бокалов. Когда мы подходим, они встают, чтобы расцеловать нас.
– Ты выглядишь силачом, – говорит мой отец Генри.
– Я играл в баскетбол в международной школе в Мадриде, – отвечает он.
– Тебе стоит играть в гольф. Это спорт бизнеса и финансов, – замечает отец.
– Ему нравится баскетбол, – резко бросаю я.
– Ну, он достаточно высокий для этого, – говорит отец. – Весь в дедушку.
Его отец тоже был высоким. Но мы никогда не говорим об этом.
Возможно, в повисшей тишине мои родители подумали о Данте. Вряд ли они вспоминают о нем в обычных обстоятельствах, но невозможно не замечать этого слона в комнате в наш первый вечер в Чикаго.
Tata быстро меняет тему.
– Как дела с учебой, Генри?
Пока Генри отвечает дедушке, mama спрашивает меня про гувернантку.
– Она уже в отеле, – отвечаю я. – Не захотела присоединяться к нам за ужином.
– Наверное, ей нравится летать с вами по всему свету.
– Возможно. Впрочем, уверена, ей порой бывает одиноко. Этой осенью она начинает учебу в аспирантуре, так что мне придется искать кого-то нового. Правда, спешки в этом нет – Генри и так опережает своих сверстников. Он спокойно мог бы пропустить год учебы и не отстать.
– Он очень умный, – говорит mama, с гордостью глядя на внука. – Генри нравятся морепродукты? Можем начать с моллюсков…
Это приятный ужин. Я рада снова видеть своих родителей. Но этот старый гнев тлеет во мне, глубоко внутри. Не стоило возвращаться сюда, даже на неделю. Надо было отказаться от рекламного предложения и от приглашения родителей.
– В какие дни ты работаешь? – спрашивает отец.
– Завтра и послезавтра.
– Можем мы с утра забрать Генри и сходить с ним на Военно-морской пирс, пока ты будешь на съемках?
– Думаю, он будет в восторге.
– Только не планируй ничего на вечер субботы, – говорит tata. – После митинга запланировано мероприятие.
Я поджимаю губы, но киваю.
– Хорошо. Звучит неплохо.
– Как здорово снова собраться всем вместе, – с улыбкой говорит mama.
Всем, кроме Сервы.
Я моргаю, чтобы не расплакаться, и делаю глоток вина.
Вряд ли можно перестать скучать по людям, которых ты потерял.
Возможно, однажды боль поутихнет. Но пока этого не случилось.
Данте
В субботу утром я встаю рано, чтобы успеть все проверить перед митингом. Мы неплохо сработались с Питерсоном, главой службы безопасности мэра. Он тоже бывший военный, так что мы с самого начала говорили на одном языке. Мы договорились, что он будет большей частью заниматься вопросами безопасности толпы, в то время как я буду отвечать за внешние угрозы, такие как взрывчатка, беспилотные летательные аппараты или атаки с дальнего расстояния.
Когда я приезжаю в Грант-парк, трибуна и ограждение по периметру уже установлены. Политики будут произносить свои речи на одном конце Хатчинсон-Филд, а все присутствующие смогут расположиться на газоне. С западной стороны поля находится берег озера, а с восточной – ряд высотных зданий. Ближайшие здания стоят примерно в 1700 ярдах[34] от трибуны, так что проблем возникнуть не должно. Тем не менее у меня под рукой есть зеркальный щит у основания подиума.
Куда больше меня беспокоят люди на поле. Каждый посетитель митинга должен пройти сквозь металлодетектор, но парк – это огромное открытое пространство. У нас не так уж много охранников, чтобы быть уверенными в том, что никто не проскользнет сквозь ограждения, пряча под курткой пистолет.
Именно поэтому я повторяю монтажной бригаде, чтобы они отодвинули барьеры подальше от трибуны.
– Никто не должен подходить к сцене ближе, чем на пятьдесят ярдов[35], – говорю я им.
– Но такое большое пустое пространство перед трибуной смотрится странно… – жалуется Джессика, распорядительница мероприятия. Похоже, она считает, что я слишком перестраховываюсь. Может, это и так – я не эксперт. Я не привык находить компромисс между требованиями охраны и нуждами фотографов.
– Это половина футбольного поля, – говорит она. – Да ладно вам, думаю, мы можем позволить чуть большую близость…
– Сейчас барьеры всего в десяти ярдах[36], – отвечаю я. – Преодолеть это расстояние под силу даже неопытному стрелку с дешевым пистолетом.
Питерсон неторопливо подходит ко мне – чуть больше шести футов роста, телосложение пауэрлифтера и борода лесоруба.
– В чем проблема? – спрашивает он.
– Данте хочет отодвинуть барьеры, – с плохо скрываемым раздражением говорит Джессика. – Снова.
– Ну тогда сделайте это, – отвечает Питерсон.
– Пятьдесят ярдов? – шипит Джессика.
– Ну… пусть будет половина, – предлагает Питерсон и приподнимает бровь, чтобы убедиться, что меня это устроит.
– Ага, – говорю я. – Ладно.
Это был лишь первый из десяти или двенадцати конфликтов, что вспыхнули у нас за время подготовки. Я заставляю Джессику убрать цветочные композиции, которые загораживают выход со сцены, и говорю ей, что все, кто находятся в зоне встречи, должны пройти проверку, даже те, у кого есть пропуска для прессы.
К тому времени как до митинга остается час, у девушки уже глаза на мокром месте, и она на взводе, словно я все испортил. Может, так и есть. Я знаю, что перестраховываюсь, но Риона просила меня помочь, и я собираюсь выложиться по максимуму.
Кэллам приезжает первым из спикеров, с ним Аида. Они идут медленнее обычного, потому что Аида уже на девятом месяце беременности. В ней растет общий наследник Галло и Гриффинов, который навсегда объединит наши семьи.
В первую половину беременности сестра почти нигде не появлялась. Теперь же она в полном своем расцвете.
Когда Аида проходит мимо меня по траве, солнце светит ей на волосы, и она выглядит как богиня – Деметра или Афродита. Ее кудрявые темные волосы длиннее, чем когда-либо, и ниспадают на плечи. Стройная фигура пополнела, а лицо девушки кажется таким счастливым, каким я его еще никогда не видел. Не веселое или озорное… просто по-настоящему радостное. Ее глаза блестят, на щеках играет румянец, кожа и волосы выглядят здоровыми и сияющими.
Она первая из младших Галло, у кого родится ребенок. Глядя на нее, я испытываю гордость и счастье.
Но также и боль. Я смотрю на Кэллама, который осторожно поддерживает ее под локоть, помогая передвигаться на высоких каблуках по неровной земле. Он помогает ей, защищает ее, хлопочет больше, чем обычно. Вскоре мужчина станет отцом, и я вижу, что для него это значит больше, чем этот митинг или что-либо в мире.
Я завидую своему зятю.
У меня
