На пути торчало сухое дерево без единого листочка, но с большими, толстыми ветвями, дающими тень. Огонь костра мог быть увиден издалека, но Энн не захватила спичек, да и сил обламывать ветки не было. Американка опустилась на землю, прислонившись спиной к стволу, и с горя доела последние сухари и финики. Как же это было опрометчиво… Остатки воды кончились очень быстро, а солнце и не думало закатываться за горизонт. Энн ползала вокруг корявого ствола, каждую минуту меняя место, чтобы уловить скудную тень, которую отбрасывали голые ветви. Он жажды Энн прокусила губу и начала сосать собственную кровь. Так прошло несколько часов. Энн то теряла сознание, то снова приходила в себя, всё более и более слабея. Она понимала, что вполне может умереть от солнечного удара, но на неё уже навалилось ватно-каменное безразличие.
Наконец солнце упало за горы, и вскоре, будто по волшебству, Энн услышала крик верблюда. Слегка привстав, Энн обвела затуманенным взором равнину и прохрипела:
– Воды, воды!..
Верблюд опустился на колени, всадник спешился, и в стремительно густевших африканских сумерках Энн узнала Самеда, муженька беременной Галии. Через несколько мгновений Самед был рядом и обмывал лицо и голову Энн водой. Затем предложил ей выпить глоток. Совершенно высохшее нёбо и острая лихорадка сделали воду горькой, как желчь.
– Слава Аллаху, слава Аллаху, – шептала Энн.
– А что имам скажет? – улыбался Самед, обнимая находку за плечи.
– Что жена скажет? – переспросила Энн, еле шевеля иссохшим по-черепашьи ртом. – Я бы на её месте тобой гордилась!
– Жена-то при чём? – махнул рукой Самед, и американка вспомнила, что перед ней всё-таки мусульманин. – Я про имама говорю!.. Я до чужой женщины дотронулся. Это грех. А тебя имам вообще еле терпит…
Уже в оазисе Энн ощутила смутное беспокойство. Хотелось посоветоваться с кем-то умным. Но имама дразнить не стоило. Да и не был он мудрецом.
Кофейня в оазисе была самая захудалая – внутри не предусматривалось даже скамеек. Сидели на глиняном полу, прихлёбывая чёрный кофе или кышр – напиток из шелухи кофейных зёрен. Заведение называлось «Шарк» («Восток»). Энн как-то проговорилась, что по-английски «шарк» – акула, и с тех пор так прозвали жадноватого кафечи.
Спустя неделю после похода Энн в город мёртвых в кофейню пришёл меддах – сказочник. Ночь мудрец проводил под крышей – кофейня заодно служила и постоялым двором – ас утра присаживался на базарчике и заводил рассказ. Сидел он обычно по-турецки на плетёной из пальмовых листьев циновке. Рядом с собой ставил медную плошку, куда желающие кидали монеты. Одет меддах был в шёлковый синий халат с золотыми звёздами, подпоясанный широким солнечно-жёлтым кушаком. Из-под халата виднелись полотняные шаровары. На голове сказитель носил белый тюрбан, на ногах – обтянутые кожей деревянные дощечки с двумя петлями – большая обхватывала щиколотку, маленькая – большой палец.
В тот день Энн пристроилась к небольшой группке слушателей, узнала много интересного про царицу духов и змей, про султаншу из подземелья, про семерых львов и одного быка, про то, как дэвы в бане дротики кидали… Все сказки учили добру. Наконец народ стал расходиться. Сказитель свернул циновку, взял её подмышку и пошёл в сторону кофейни. Энн последовала за ним, желая и не решаясь начать разговор. В одном из пустых переулков – стояла жестокая дневная жара и люди, как ящерицы, забились в норы-лачуги – мудрец обернулся к чужеземке и вполголоса спросил:
– Что, сестра? Сказку рассказать хочешь? Или совета спросить?
– Да, отец… И сказку, и совета… Одна моя подруга… Тоже американка… Врач… Была в городе духов… Когда-то давно… И там…
Опасливым полушёпотом, путаясь, сбиваясь, не всегда подбирая точные арабские слова, Энн Хоуп довела рассказ до конца. Мудрец поднял на неё карие молодые глаза, странно смотрящиеся на морщинистом пожилом лице с козлиной бородкой, и осведомился:
– Это было с тобой, сестра?
– Да, – одними губами прошелестела Энн.
– И что ты решила? Выбирать тебе.
– Наверное, останусь, отец. Я нужна этим людям. А сердце всё равно болит. Как будто своих предаю.
– Не переживай, сестра. Рая на земле никогда не будет. Одна опасность сменяет другую, затем приходит новая песчаная буря, уносит жизни… И снова сияет солнце. Многие боятся, как бы чего не вышло, и потому не делают ни добра, ни зла. Но во что превратился бы мир без добрых и смелых? У твоих правнуков свои проблемы, а у тебя свои. Решай их, а потомкам помогут их современники. Аллах позаботится обо всех. Ты сделала хороший выбор. Прощай.
Энн поймала себя на недостойном американки желании поцеловать руку слагателю историй, но старик уже шёл дальше по улочке, стуча сандалиями и поднимая пыль.
Энн перевела дух. Она и раньше примерно знала, что скажет Дольфу Брауну, если он снова явится, но меддах нашёл точные слова. Что ж… На то он и сказитель.
Игорь Перепелица
Спи, малыш
Рассказ
Папин нос уныло нависает над губами, шепчущими безнадежно:
– Спи, малыш, спи…
На папином носу большие очки, из-за которых глаза за стеклами кажутся маленькими, далекими, и малыш стаскивает их с носа, удивляется, что глаза у папы выросли:
– У…у-у-у!
– Спи, малыш, – повторяет папа, поправляет очки, зевает, прикрыв рот ладонью. – Спи-и-и…
Мама, свернувшаяся калачиком на диване, подтягивает в унисон:
– Спи-и-и…
Малыш хихикает, так у них, у родителей, получается смешно мычать. Папа сонно моргает:
– Определенно – зубы. Это зубы. Ты смотрела?
– Угу, – лепечет мама, натягивая одеяло.
– Показались?
– Угу…
– Зубы! – блещет папа улыбкой, сверкает очками. – У нас – зубы! Урра!
– У? – мама приоткрывает один глаз и смотрит на папу, едва слышно проговаривает: – Что за зубы?
Папа сонно смотрит на маму, улыбка его вянет:
– Спи, солнышко.
Он смотрит на часы, бубнит:
– Полтретьего, – трясет кудрявой головой, словно не верит себе, – полтретьего…
Подхватывает малыша на руки:
– Спи, малыш, спи…
И бродит по комнате, покачиваясь, словно заводной бегемотик.
Малыш видит, что веки у папы закрыты; следит, не покажутся ли папины глазки между ресниц, присматривается, не моргая, но скоро становится скучно, и он глядит в потолок, где колышется папина тень. Это тоже скоро становится скучно. И малыш хнычет.
Папа, не отрывая глаз, заводит заунывно:
– Котыку сирэ-энькый… котыку билэ-эгнькый… нэ ходы по ха-а-ати… нэ буды дытя-а-ати… а-а-а… а-а-а…
Малыш вздыхает. Как надоела эта песенка. Как надоела…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
