к лицу, нежели ждать, когда отвратительная картина, нарисованная мною, станет явью. Берите в руки оружие и будьте уверены: победа всегда достается правым! Сама судьба готова увенчать вас лаврами победителей. Отриньте трусость, пусть жажда славы воодушевляет вас, будьте уверены в победе! И никакой пощады врагам, изгоните жалость из ваших сердец, помните, что месть ваша оправданна и законна, а потому разите без пощады тех, кто не пощадил бы вас, если бы одержал победу… Но что я говорю? Одержал победу? Над вами?.. Нет, герои, воодушевленные любовью к своему государю, не знают поражений! Враги ваши слабы, ибо ими движет исключительно злодейство, их неуверенная поступь предрекает их поражение. Вам не понадобится даже оружия, они разбегутся при одном вашем появлении: разве может преступление вечно скрываться под маской добродетели? Если в этом бою прольется ваша кровь, она прольется за правое дело, вы же будете проливать кровь нечестивцев, и, когда в урочный час вы явитесь к подножию трона Господа, Он своими руками возложит вам на чело венец из вечнозеленого лавра.
Пылкие речи надменной и прекрасной Изабеллы увлекали не только легковерную чернь; подобно вулканической лаве, затопляющей все на своем пути, слова ее проникали в душу каждого, кто слышал ее, и вскоре не осталось ни одного парижанина, который бы не почитал за честь служить королеве, столь щедро наделенной талантом увлекать и воспламенять сердца.
Орлеанисты отступили; однако во время отступления они узнали, что королева спрятала свои сокровища в аббатстве Сен-Дени; граф д’Арманьяк лично отправился в аббатство и вывез их оттуда. И здесь мы хотим спросить тех, кто пытался убедить нас в приверженности королевы орлеанистской партии: если бы королева поддерживала орлеанистов, разве стали бы они забирать ее сокровища? Ответ, на наш взгляд, ясен. Тогда зачем, вопреки всякой логике, здравому смыслу, а главное, вопреки истине, продолжать настаивать на своем?
Разъяренная Изабелла приказала парижскому прево Дезессару схватить аббата Сен-Дени и бросить его в темницу, откуда путь на волю лежал только через солидный выкуп, способный хотя бы отчасти вознаградить королеву за утрату несметных сокровищ.
Орлеанисты отступили, а на их место хлынули бургиньоны и, прикрываясь словами о наказании тех, кто размещал у себя орлеанистов, принялись грабить и убивать, невзирая ни на пол, ни на возраст. Трупы устилали дороги, деревенские улицы, поля, но никто даже не пытался хоронить их. Те, кого пощадил меч, становились жертвами алчности наемников или грубого, непристойного насилия. Девушку из деревни Стейн, что возле Сен-Дени, отказавшуюся назвать убежище родителей, обесчестили, а затем, отыскав родителей, зарезали ее прямо на их трупах.
Введенные в заблуждение начальниками, сумевшими поставить свои личные интересы выше всех прочих, кроткие от природы люди совершали неслыханные бесчинства и, не имея никакой выгоды, с готовностью жертвовали ради начальников и своим скудным достоянием, и собственной жизнью.
Через несколько дней Карл отправился в собор Парижской Богоматери возблагодарить Небо за то, что, по словам Вольтера, одна половина его народа успешно истребила другую половину.
Отступившие в Тур орлеанисты возобновили переговоры с Англией. В результате был составлен договор, согласно которому Генрих обещал им покровительство и помощь, потребовав взамен половину Франции. И просители не только приняли это позорное условие, но и согласились признать себя вассалами островного государя. Иначе говоря, орлеанисты исполнили все те условия, которые совсем недавно с восторгом приняла королева, показав тем самым, что обе партии имели целью своей расчленить королевство и унизить его жителей. О, как болела душа французов, вынужденных опуститься столь низко!
Узнав, что Генрих собрался во Францию, герцог Бургундский решил ускорить исполнение соглашения, причем самым ужасным способом.
Кампанию начали заблаговременно; продвигаясь в сторону Буржа с намерением осадить город, король сумел навербовать немало новых рекрутов.
Несмотря на широкие приготовления к войне, многие замечали, что существование дофина стесняет королеву и связывает ей руки; материнские чувства не имели власти над сердцем этой женщины, главное место в нем давно уже занимал порок, не позволявший струнам его исполнять мелодию нежности, внушенную самой природой. Надеясь наконец увидеть на троне англичанина, королева не хотела, чтобы его хотя бы временно занимал дофин. И она сделала все, чтобы впоследствии ее стали называть мачехой дофина.
Юный принц последовал за отцом на осаду Буржа, и там его вновь попытались похитить, но подготовленное наспех похищение провалилось, виновников наказали, а если бы они открыли имена тех, кто их послал, на первом месте они назвали бы имя королевы. Ибо именно Изабелла узнала, что ее сыну каждодневно внушали мысль о том, что герцог Бургундский всегда действует исключительно в собственных интересах и не намерен блюсти интересы короля.
Восприми дофин эти наставления, он бы изрядно навредил планам королевы, а потому она поспешила с похищением сына, но ее коварный замысел провалился, и сближение двух партий вновь оказалось неизбежным. Поэтому герцог Бургундский решил вступить в переговоры с герцогом Беррийским, командовавшим войском орлеанистов в Бурже; в результате они подписали мирный договор, подобный соглашению, заключенному несколько лет назад в Шартре. Стороны отказывались от названий бургиньоны и арманьяки; военные действия прекращались, и соперники приступали к подготовке путешествия в Осер, куда следовало прибыть вельможам из обеих партий.
Видя, как ее планы рушатся, Изабелла сделала все, чтобы воспрепятствовать исполнению договора. При поддержке герцога Бургундского, которому изрядно претило подписанное в Бурже перемирие, она начала тайные переговоры с Англией, завершившиеся вторжением на территорию королевства английских войск под предводительством герцога Кларенса. Островитяне, разорявшие все на своем пути, дошли до Гиени, где граф д’Арманьяк, также недовольный заключенным соглашением, не оказал сопротивления и облегчил англичанам отход на подготовленные позиции.
Наконец противоборствующие принцы прибыли в Осер; юный герцог Орлеанский, не скрывавший недоверия к противнику, явился в сопровождении двухтысячного вооруженного отряда; reрцог Бургундский выразил недовольство подобной предусмотрительностью.
«Равновесие нарушено, — написал он королеве, — и, если мы не сделаем первый шаг, соперники раздавят нас. Наилучший способ перестать бояться врагов — это избавиться от всех разом; соглашайтесь, и уже завтра мы будем в выигрыше. Нерешительность герцогов Беррийского и Бурбонского может оказаться для нас еще более губительной, нежели надменность юного герцога. Его брат, граф де Вертю, с ним неразлучен; если мы не поторопимся, они станут диктовать нам свои законы, поэтому все они должны погибнуть в один день и в один час. Все благоприятствует дерзкому предприятию; исполнение же я намеревался возложить на прево Дезессара. Он обещал все исполнить, однако я не увидел в нем твердости, необходимой главе столь важного предприятия; мне кажется, для такого дела он слишком робок. Пожалуй, это дело
