— У меня это тоже вызвало сомнения, — подхватывает Турин.
— У меня нет никаких сомнений, поскольку я с ней не разговаривал. — Оказывается, Шахинов может быть резким, не повышая голоса. — Просто я хочу знать, уверены ли в этом вы сами?
— Совершенно уверен, — сказал я и чуть было не добавил, что Валя — кенгуру, словно это могло объяснить мою уверенность.
— А в отношении Гандрюшкина?
Я замялся, и Рат недовольно покосился на меня.
— Конечно же, он. И слепому ясно!
— Ну так как же? — Шахинов по-прежнему обращался ко мне.
— Надо проверить, находился ли у него в доме посторонний.
— Допустим, все подтвердилось. — Шахинов не продолжал, потому что вопрос был ясен и так.
Рат заерзал и сказал, что после этого не видит никаких сложностей.
— Гандрюшкин может признать, что Мамонов ночевал у него, но кражи...
— А вещи? Куда он денется, когда мы найдем вещи?
— А если не найдем?
— Как то есть не найдем? Не в катакомбах же одесских живет этот сторож. Продать он их тоже не успел.
Тут Рат, раздражаясь от ненужной, по его мнению, проволочки, быстренько привел мои собственные доводы, но то ли оттого, что их высказывал кто-то другой, то ли из-за запальчивости Рата, но теперь уже они не казались мне такими убедительными, как раньше.
На Шахинова они не произвели достаточно сильного впечатления, и Рат, ища поддержки, обернулся ко мне.
— Вещи должны быть у него, — противным от неискренности голосом сказал я. Как раз сейчас мне пришла в голову мысль, что, узнав об аресте Мамонова, Гандрюшкин от испуга мог предпринять что-то в первый же момент. Но как отказаться от того, что я говорил сам Рату пятнадцать минут назад? И я продолжал мямлить об отсутствии у Гандрюшкина близких людей в городе, а Вале он тоже не мог довериться: могла догадаться, чьи это вещи.
— Я думаю, мы слишком все усложняем, — веско сказал Турин. — Это все-таки сторож, а не доктор юридических наук. Даже я на его месте не вел бы себя иначе.
— Мне трудно представить себя на месте укрывателя краденого, — холодно улыбается Шахинов, — но подменять собой Гандрюшкина никому из нас не стоит. На своем месте он поступил так и только так, как мог поступить именно он.
МУХОМОР
Рат вернулся с пожилой домохозяйкой и дворником, подмигнул нам: «Порядок».
Пока Асад-заде их допрашивал, я подготовил людей для опознания. Вместе с допросами эта процедура заняла часа полтора, но Рат до конца не выдержал и, бросив: «Я за Мухомором», умчался.
Уже по предварительным описаниям соседей стало ясно, что речь идет о Мамонове. Опознание прошло без неожиданностей. Небольшое отличие в показаниях свидетелей касалось только времени пребывания Мамонова у Гандрюшкина: домохозяйка заметила постороннего на день раньше — на то и женщина.
Перед уходом в камеру Мамонов попросил очередную порцию сигарет, задумчиво сказал:
— Докопались все-таки, а?.. Прям как в кино. — В дверях опять остановился. — Неужель по платку определили?
— Может быть, теперь все как следует расскажешь? — ответил я вопросом на вопрос.
— Не, начальник. Я свое рассказал, теперь пусть хрыч рассказывает.
Ввалился Рат, потребовал сигарету, значит, чем-то озабочен.
— Где Гандрюшкин?
— В КПЗ оформляется.
С непривычки поперхнулся дымом, выругался.
— Как ты думаешь, чем этот тип занимался, когда я влез к нему под лестницу? Ладно, не мучайся. С карандашом в руках штудировал УПК. Как тебе это нравится? У него с детства интерес к юриспруденции, — ломая голос, передразнил Рат.
— Болезненный.
— Я так и сказал. Потом прочитал ему про обыск, знаешь, где «предметы и ценности, добытые преступным путем, скрыты...», хотел сразу расколоть.
— Ну и что? — механически спросил я, потому что догадался о результате и о том, что именно тревожит Рата.
— Ты понимаешь, такое впечатление, что вещей у него уже нет.
Так и есть: именно об этой возможности я подумал утром и промолчал. Промолчал дважды: сперва у Шахинова, потом у Рата. Что мне помешало во второй раз? Ложное самолюбие? Пожалуй, нет, перед Ратом я не постеснялся бы отказаться от ошибочного мнения. Боязнь выглядеть «подпевалой» — вот что. Как же, товарищ мог подумать: только что ты говорил одно, а побывав у начальства — другое. Смешно, но для компромиссов с собственной совестью иногда бывает достаточно даже таких вот нелепых доводов.
Рат смял окурок.
— Поплакались, и ладно. Теперь поздно.
Асад-заде приготовил протокол допроса подозреваемого и в ожидании Гандрюшкина заполнял вводную часть.
— Бери материалы, поехали за санкцией на обыск, — сказал Рат, — а ты, — обернулся он ко мне, — в порядке его поручения допроси Мухомора.
— Я поручаю, — согласился Ариф.
Рат хмыкнул и потащил его за собой.
Всегда любопытно впервые увидеть человека, о котором уже сложилось определенное представление. В данном случае внешнее сходство между оригиналом и созданным в воображении образом оказалось настолько разительным, что я улыбнулся. И впрямь мухомор. Хилое туловище, еще более сужаясь в плечах, незаметно переходило в длинную шею и увенчивалось головой-шляпкой с аккуратно зачесанным пробором в набриолиненных волосах.
Он подошел к стулу, но не сел. Оперся на спинку рукой, взглянул на меня, как сфотографировал, и резко качнул шляпкой.
— Унижен и оскорблен, но смеха вашего достоин. Пригрел перелетную птицу, а она змеей обернулась. Ужален я, ох как ужален. — Вытащил заглаженный конвертиком платок, промокнул глаза.
«Пятистопное ископаемое какое-то», — подумал я. Словно провинциальный артист-неудачник, замороженный в конце прошлого века, вдруг ожил во всей своей оттаявшей красе.
Гандрюшкин снова произвел фотосъемку, на этот раз несколько увеличив выдержку, — хотел узнать впечатление.
— А платочек вам Валя выстирала?
— Валентина Степановна — моя невеста. Подробности эти...
Он запнулся. Как у всякого невежды, лексикон его был ограничен: слово «интимные» в нем отсутствовало.
— ...личные, — нашел-таки синоним, — к делу не относятся.
На его печально-осуждающий взгляд, установленный на предельно длительную выдержку, я отреагировал совсем уж неприличным вопросом:
— Зачем же вы невесте своей ничего из краденого не подарили: платочки вместе, а золото врозь? Или не про всех клиентов вам рассказала?
Гандрюшкин сел и съежился, как мухомор на солнцепеке.
— Вы можете выдать краденые вещи до производства обыска, тем самым облегчив свою вину.
Я произнес эту официальную фразу бесстрастным тоном, но втайне надеялся на успех. И ошибся. Меня обманул его подавленный вид, но как раз про обыск упоминать и не следовало. Наша догадка об истоках совершенных краж явилась для него обескураживающим откровением, а услышав про обыск, он снова почувствовал себя на прежних, заранее продуманных позициях. Позиции же эти без обнаружения вещественных доказательств казались ему неприступными. И не без основания: если вещи не найдены, нет и укрывательства краденого, а «пособничество путем снабжения информацией» трудно доказать — ведь мог же он делиться с Мамоновым, как и Валя с ним, без всякого умысла. Теперь я окончательно уверился, что вещей в доме Гандрюшкина нет и найти их, когда игра пошла в открытую, будет нелегко.
