href="ch2-275.xhtml#id823" class="a">[275]. Похоже, прошло еще несколько лет, прежде чем появились роли «кураторов» и «эмиссаров». Это сотрудничество между КГБ и представителями нонконформистской культуры, вероятно, было почти равным партнерством, несмотря даже на то, что часто начиналось с шантажа. Рок-музыкант и создатель группы «ДК» (а позднее — PR-менеджер Владимира Жириновского) Сергей Жариков вспоминает: несмотря на то что его собственная группа была запрещена, он был вынужден давать показания о других рок-музыкантах и не только. (Рок-музыка всегда была так или иначе связана с сообществом хиппи, но в случае с Жариковым эта связь была прямой и довольно тесной: он играл на барабанах и писал тексты песен для просуществовавшей недолго рок-группы «Смещение», где вокалисткой была Олеся Троянская. Она и ее муж Сергей находились в самом центре хипповской жизни Москвы большую часть 1980‐х, пока окончательно не превратились в наркоманов.)
Что касается КГБ, то 13‐й отдел 5‐го управления КГБ СССР, с которым я действительно сотрудничал, больше занимался структурированием досуга молодежи и информационным обеспечением партии, чем запретами. Даже напротив, как мне известно, он всегда выступал против так называемых «перегибов на местах». <…> Меня посылали в командировки, как сейчас сказали бы, под прикрытием, чтобы получить отчеты, по форме больше напоминающие экспертизы-рекомендации, которые я всегда делал, как правило, положительными. Сразу приходят на память Апт-арт, Новые Композиторы, Курехин, Новиков. Часть этих материалов я параллельно использовал в «Сморчке» и особо не стеснялся этого[276].
То, что во второй половине 1980‐х годов один и тот же материал оказался и в подпольном самиздате, и на столе у кагэбэшников, говорит о том, как глубоко переплелись два мира: официальный, обеспечивавший советский правопорядок, и неофициальный, культурно-оппозиционный. В начале 1970‐х было не так. Как ни странно, в каком-то смысле 1970‐е были более простым временем, когда границы между госбезопасностью и андеграундом были четко очерчены и соблюдались, даже если это означало более откровенную вражду между ними. Вася Лонг, который в конце концов тоже стал работать в мире рок-музыки в качестве администратора группы «ДК», также наблюдал эволюцию в работе органов госбезопасности:
Они [КГБ] профессионалы, они свою работу делают. Я как-то с гэбэшниками… Ну, в 70‐е, естественно, война, андеграунд, партизанская война, а в 80-е — я же говорил, что первый директор Рок-лаборатории за первый фестиваль звездочку получил очередную. Питерский рок-клуб — это генерал Калугин. То есть это все был перестроечный сценарий, ими отрабатывался[277].
Возвращаясь к Солнцу и его посреднической роли в качестве связующего звена между двумя фронтами: нет и не будет однозначного ответа о его причастности к КГБ, пока Лубянка не откроет свои архивы. Как вспоминает Вася Лонг, во время его взаимодействия с КГБ в конце 1980‐х осведомленные люди рассказывали ему, как они часами продумывали сценарий ловушки, в которую попал Солнце со своей демонстрацией. В то время основное внимание уделялось разрушению движения хиппи. Это также вполне могло означать уничтожение личности человека: уничтожим лидера — уничтожим само движение. Я думаю, что не было никакой необходимости вовлекать Солнце в организацию демонстрации. Все записи в его тетрадках говорят о том, что он стремился выполнить то, что он понимал как свой общественный долг. КГБ оставалось только использовать его энтузиазм. Это не исключает того, что его действительно шантажировали и требовали от него поставлять информацию — до или после демонстрации. Он был вовлечен в большое количество незаконных вещей, что сделало его отличной мишенью для шантажа — как и многих других хиппи. Ходят разного рода упорные разговоры, что осведомителями были и другие известные личности: например, загадочный и сумасбродный Красноштан, а также хиппи по кличке Доктор и многие другие, чьи имена регулярно и независимо друг от друга появляются на сетевых площадках во время хипповских обсуждений сотрудничества с органами госбезопасности[278]. К тому же у Солнца (как и у Красноштана с Доктором) не было надежной семейной защиты: его отец — армейский полковник в отставке, служивший в разных точках исключительно на периферии. По сравнению со многими своими друзьями и приятелями Солнце был беззащитен перед КГБ. (Стоит вспомнить о том, насколько иначе сложилась судьба Саши Пеннанена и Светы Марковой, высланных из страны в 1974 году. Кураторы из КГБ сказали, что им очень повезло, потому что кто-то на Лубянке помог устроить их отъезд[279].) Также очень маловероятно, что Солнце стал «оперативным источником» в те ранние годы. Напротив, он слишком часто и надолго попадал в психиатрические больницы, чтобы вести полноценное сотрудничество с органами. Понимание того, что такой человек, как Солнце, мог бы быть полезен для советского режима — о чем Юра Бураков думал с самого начала, — укрепилось в мыслях сотрудников госбезопасности лишь в 1980-х. Но к тому времени Солнце стал уже законченным алкоголиком и точно не годился ни в «кураторы» или «эмиссары», ни тем более на какую-то более серьезную роль.
Сам Юра, однако, после демонстрации и последующих арестов много размышлял о том, что может случиться, если кто-то попадает в лапы КГБ. Для одного молодого хиппи по кличке Гарри это закончилось трагическим образом:
Тюремное заключение грозило не только ему [Юра опять использует альтер эго в своем рассказе. — Ю. Ф.], а и еще нескольким его друзьям, кого они посчитали организаторами. Отчаявшись, некоторые вскрыли себе вены. Их удалось спасти. Но все таки случилось непоправимое. А непоправимое в жизни может быть только смерть. Один из его друзей, отличный музыкант, вскрыл себе вену и выбросился в окно. Смерть наступила через 40 минут. Отчаявшись, он не нашел себе другого выхода и выбрал смерть. Это был страшный удар для всех знавших его. Все длинноволосые были в трауре. Замкнутые, немногословные они бродили по улицам собирая деньги на похороны у всех знакомых и знавших его людей. Все отдавали последнее, кто сколько мог, не задавая лишних вопросов. Тучи сгущались и казалось вот-вот разрозиться гроза[280].
Александр Ильин-Томич тоже вспоминает и этого молодого человека, и сам инцидент, но добавляет примечательную деталь, о которой Солнце либо не знал, либо не хотел упоминать:
1 июня на Психодроме появился человек, которого я до этого не знал, а все остальные, кто там со мной присутствовал, знали. Он отчитывался о своем пребывании в ментовке. Он рассказывал, что там попытались посягнуть на его волосы, и он <…> лезвием стал немедленно резать себе руки. Они лезвие отобрали, но к волосам больше не прикасались. Его выпустили. И он стоял как
