Читаем без скачивания Хобо - Зоран Чирич

Выскочив на улицу, мы тут же напоролись на церберов Джембы. Что ж, мангал без мяса не бывает, правильно? А мясо, правда, оснащенное, стояло перед нами. Гора мяса. Как будто целое стадо диких зверей спустилось с гор, но вовсе не заблудившись. Они охотились. У них были вожаки.

Окружили нас тихо и быстро. Пока мы окапывались, Пеня обернулся ко мне и сказал: «Диджей, ты помнишь финал игры в Мюнхене, в семьдесят четвертом?».

«Еще бы», ответил я с готовностью.

«Голландцы пошли от центра, и не подпустили немцев к мячу. Им только удалось свалить Кройфа на штрафном, и тогда Царь Йохан забил гол с пенальти». Пеня весь погрузился в описание славного прошлого. Зепп Майер стал первым немцем, который прикоснулся к мячу в этой игре, да и то только тогда, когда доставал его из сетки».

«Ага», подтвердил я, «это было на второй минуте».

Примерно столько же времени оставалось и у нас. Я увидел людей с бугристыми лицами, которые приближались к нам скользящим шагом. Выразительно нахмуренные, они были похожи на многократно использованные авиационные пакеты для блевания. Неестественно раздувшиеся вширь. Должно быть, желудки у них были набиты собственной блевотой. Про себя я молился, чтобы обошлось без мясорубки, и тут Пеня крикнул: «Что, гниды, сползаетесь спариваться?». Бритая голова задрожала от неестественного хохота. Он хотел достать пистолет, но не успел и жопу почесать. Его схватили раньше, чем ему удалось вытащить свою длинную «девятку». Двое держали Пеню на прицеле, остальные бросились на него. Они знали, с кем сцепились: у этого крови хватит на все их удары и ругательства. Они размахивали цепями и монтировками, манипулировали пистолетами, с подлой надеждой убить его так, чтобы самим не получить и царапины. Они дышали так тяжело, словно гоняют набитый песком мяч. Им потребовалось немало времени, чтобы повалить Пеню, но и тогда его ухмылка по-прежнему была обращена к тому, кто стоял в стороне и курил сигарету, прислонившись к стене своего хромированного храма. Джемба был очень выразителен и убедителен со своим прямоугольным, как у льва, носом. Он демонстративно и злорадно улыбался тонкими розовыми губами. Неразмороженная упаковка масла из морозилки. Он как бы не обращал внимания на побрякивающую железяками кучу тел. Свою ярость он проявит в каком-нибудь более подходящем месте. И ему не хотелось забивать бритоголового психа просто так, не прочитав ему морали и не насладившись тем, о чем он однажды сможет рассказать своим внукам.

Мне уже стало как-то скучновато, и я бросил тем двоим, которые стояли с пистолетами: «Парни, мне не нужны телохранители». И тут же почувствовал удар тяжелым ботинком, сначала в живот, потом в нос. Теперь мне было не так стыдно. Я пошатнулся, собираясь с силами, чтобы постараться упасть как можно дальше от них и на правый бок. По очень простой причине: я был правша, и я был вооружен. Я замахал руками, как бы пытаясь при падении схватиться за собственную голову, а на самом деле ища удобный момент закрыться плечом и выхватить ТТ. Сделать это незаметно у меня не получилось. Гориллы навалились на меня по-зверски. Новые удары лишили меня последних сил. Один тип вытащил у меня из-за пояса пистолет и треснул им мне по затылку. Я лежал на спине и выдыхал зернистую пыль, липкую от крови. Перед моими глазами появилась шипящая картинка с экрана испорченного черно-белого телевизора. Сквозь подрагивающую темноту просвечивал силуэт Джембы. Кто бы мог подумать, что у него такая выразительная, по сравнению с его гориллами, внешность. Наверное, он специально подбирал таких, чтобы окружающим было легко различать, где он, а где они.

«Хватит», проговорил он лишь тогда, когда удостоверился, что я слышу, что он говорит. «Барон сказал этого оставить». Я слышал его очень, очень ясно. «И его, и его пистолет», добавил он. Он достал магазин, опустошил его и вернул на свое место. Затем грубо запихнул незаряженный пистолет мне под пупок, ТТ как сверло прошел вниз до лобка, вырвав несколько волосков, а потом и до яиц, и, это не пустые слова, я чувствовал, что его плоский ствол буквально придавил мне яйца. Такое я почувствовал бы, даже умирая от побоев, о чем сейчас речь не шла, потому что при сведении своих счетов акулы меня в расчет не брали. И хотя я оказался вне игры, терпеть мне было все труднее. Я сжал зубы, но из горла все равно вырвался мудацкий стон. Треск в голове доносился издалека, одновременно сверху и снизу. Открылась бледно-фиолетовая бездна, которая стала меня засасывать…

Проснулся я от запаха свежего хлеба. Я вдыхал этот запах, пытаясь узнать место, где стоит «вектра», в которую меня упаковали и оставили. Я весь был никакой. Тлеющая боль то ослабевала, то накатывала сильнее, волнами, я не мог нормально двигать ни руками, ни ногами. Это избитое состояние почти не отличалось от карамболь-похмелья, когда отматываешь назад блэкаут. Ввиду того, что я перенес на ногах довольно много таких встрясок, почему бы не перенести и эту? Не делая резких движений, я ощупал все тело. Потом рассмотрел себя в зеркале заднего вида. Отлично, я себя узнал. Очень скоро я узнал и все остальное.

Ну, я немного подремал на парковке перед старым кирпичным заводом, и не более того. Приходил в себя я осторожно, туман в голове рассеивался, как бывает утром в горах. Я прислушивался к своему дыханию, короткому и неглубокому, рывками. Легкие двигались в ритме ударов сердца, по венам распространялось ленивое пульсирование. Ну и досталось же мне, внутренне простонал я, потерплю еще чуток, а потом надо валить отсюда. Так я и сделал под свист резины и стук мотора, работающего не на той передаче. Мне казалось, что педаль газа находится где-то очень глубоко, и я напрягал все силы, чтобы нажать на нее. Убедившись, что наконец-то до нее добрался, я надавил и уже не отпускал до тех пор, пока не разбудил Кинки поцелуем в лоб. Такая братская нежность всегда заставляла ее промолчать. Время было как раз для кофе, сигареты и других способов релаксации за опущенными жалюзи и белыми роскошно-кружевными шторами. Разумеется, Кинки поняла, что сам я ни с чем не справлюсь, обычно после того как тебя избили, становишься вялым. Она встала, и, не ворча и не потягиваясь, потащилась на кухню. Принесла кофе, водку, перекись водорода, миску со льдом и вернулась в кровать, отказавшись принять мои измученные благодарности. Я оставил ее обниматься с подушкой, и она уткнулась в нее, сделав вид, что вовсе и не просыпалась.

Существовала одна история про Барона, про то, как он убрал бриллианты со своего «ролекса», потому что они слишком бросались в глаза и казались ему вызывающими, ему нравилось носить часы для летчиков, но не нравилось, что они выглядели такими навороченными. Ну, вопрос принципов это вопрос стиля, то есть вопрос звучит так: что он сделал с этими бриллиантами? Может быть, он спрятал их в сундук, чтобы было чем развлечься в исключительно редкие моменты одиночества? Нет. История говорит, что эти драгоценные камни он сбывал по одному, причем тому же самому типу, который продал ему «ролекс» и, разумеется, по гораздо более высокой цене. Так как Барон был добрым, он предоставил типу бонус: подарил последний камень, но на условии, что тот должен проглотить его на глазах у Барона, чтобы показать, как высоко он ценит этот великодушный жест. И что из этого вышло? В знак благодарности продавец гламурных фетишей подавился подаренным бриллиантом и задохнулся. Судьба других камней осталась неизвестной. Никому особенно не хотелось разгадывать эту тайну, слухи ходили подчеркнуто скудные, всегда шепотом, как будто их распространял сам злосчастный покойник, откуда-то из такой глубины, которая глубже всех подземелий. Наверняка известно только то, что Барон взял на себя все расходы на похороны и что в надгробную плиту, точнее, в центр укрепленного на ней латунного креста, был вмонтирован бриллиант. Так что сохранилась история, вероятно, сохранились и бриллианты, исчез только «ролекс». Во всяком случае, я его на руке Барона не видел никогда, и ни от кого не слышал, что эти пресловутые и неописуемые часы видел кто-нибудь еще.

Да, немало было таких историй, выдуманных, увиденных во сне, забытых, неправильно пересказанных, с которыми непонятно что было делать. Историй, из которых никак не удается вырасти, таких как, например, история о десятилетнем мальчике, которого отец и мать спросили, кем он хочет стать, когда будет взрослым, а он им ответил: «Никем». В процессе моего бессмысленного взросления моя мать много раз обращала мое внимание на то, что тем десятилетним мальчиком был я и что тогда мой ответ показался им с отцом просто глуповатым. Позже то, что казалось глупостью, стало вызывать недоумение. Если бы я рассказал это Пене, он бы, вероятно, отмочил какую-нибудь грубую двусмысленность, например, типа, кто к детям цепляется, того и самого потом может зацепить. А я бы ответил: «Тебе виднее», потому что вообще-то эта история была не про меня.