Сначала Сырца мутило от однообразия тюремной жизни. Авторитет с заточкой больше не трогал новенького, делая вид, что в камере царит полная гармония. И впрямь, в камере было тихо, все ждали решения суда. Никто не знал, на какой срок растянется ожидание, но в воздухе уже веяло переменами, заключенные мысленно «сидели на чемоданах». Скоро всех отправят по этапу. Сырец не знал, куда его пошлют. Ему было все равно – хоть к черту на рога, лишь бы скорее вырваться из этой тесной смердящей клетки.
Машинист резко затормозил, состав гулко вздрогнул долгим огнедышащим телом, качнулся в сторону, словно собирался упасть на насыпь и вдруг застыл, будто его внезапно сковало льдом. Грубо лязгнули рельсы. Снизу послышался стук – это снаружи проверяли днища вагонов. Иногда там прятались побегушники – если им повезет, то их расстреляют на месте. Изредка взлаивали взволнованные собаки, натренированные овчарки чуяли запах давно немытых людей. Заключенные серой лавиной сгрудились у выхода. Конвой лениво постукивал прикладами. Отовсюду доносился металлический лязг. Казалось, лязгало все вокруг: затворы, днища вагонов, рельсы, мороз и даже зубы заключенных, в такт им бренчали алюминиевые кружки, прикрепленные к скудной поклаже. Вагон содрогнулся еще раз и затих. Наступила тишина. Раннее утро. В душном смрадном воздухе повеяло морозной свежестью. Заключенные поеживались, покряхтывали, предчувствуя впереди санпропускник, а после него долгожданную баню. Состав остановили по приказу свыше – по рации сообщили, что среди заключенных затесался сифилитик. Анализы по Вассерману показали четыре креста. Решено было определить заразного в местную тюремную больницу, остальных незамедлительно дезинфицировать.
Состав был разделен строго по статьям уголовного кодекса. Осужденным на особый режим был выделен отдельный вагон. Они выделялись из общей массы полосатыми робами и такими же шапочками, вели себя форсисто, нагло, вызывающе. По всему было видно, что они гордятся своей униформой и потому ценят себя дороже всех. В остальных вагонах находились уголовники рангом пониже. Пятьдесят процентов поезда заполняли осужденные по сто восьмой статье – злостное хулиганство с отягчающими последствиями. Во все времена в стране уважали раскол, из века в век брат шел на брата. Народ уважает силу, массы привыкли пускать в ход мускулы, кулаки и кастеты. Советский уголовный кодекс определил верхний предел санкции по сто восьмой статье – пятнадцать лет лишения свободы – но давали его не всем, многие получали высшую планку только со второго захода. С первого к подсудимым применяли принцип советской гуманности. Юному Сырцу повезло. К нему отнеслись гуманно. Ввиду отсутствия подсудимого в зале суда, его приговорили заочно. Сырцу достался сравнительно небольшой срок – всего три года. Но в восемнадцать лет три года кажутся вечностью, а сорокалетние – глубокими стариками.
На перроне заключенных развели в разные стороны. Страшных людей в полосатых робах погнали куда-то через переезд, остальных загрузили в грузовики без тентов. Сырец запомнил тоскливый взгляд тщедушного паренька. Володя не знал его имени, но эти дикие от страха глаза он запомнил на всю жизнь. Паренек почти молил взглядом Сырца, – дескать, помоги мне, возьми с собой, пропаду я в одиночку, – но грузовик уже выруливал на скользкую дорогу, проложенную по замерзшей реке. Уносящиеся вдаль чужие глаза были полны тоски, а руки, ухватившиеся за край грузовика, будто навечно примерзли к поручню, клещами не оторвать. Сырец поморщился. Случайная встреча, проходная, в будущем много таких будет. Впереди этап, пересыльная тюрьма, а дальше колония, если повезет – поселение. За это время со многими изломанными судьбами придется столкнуться. Никакой ответственности за незнакомого паренька он не чувствовал, – но в душе Сырца поселилась вина, словно он случайно убил невинного. Больше никогда он не встречал такого исступленно-отчаянного человеческого взгляда. Это был взгляд живого покойника. Сырец нашел в себе силы, чтобы отвернуться. Он больше не мог видеть круглые от страха зрачки паренька. Грузовики удалялись друг от друга, а зрачки приближались, словно догоняя убегающую от них машину.
Володя научился жить среди заключенных. В обиду себя не давал – и сам на шею никому не садился. В первые сорок восемь часов, лежа на нарах почти в обмороке, он понял, что его спасут два принципа, которыми нужно руководствоваться в тюрьме. Во-первых, нужно держать слово, во-вторых – быть честным. Другого не дано. Авторитетные заключенные повсеместно кичились своей жестокостью. Они силой прибирали власть к рукам. Почти все были изворотливыми и циничными, либо становились таковыми. Иначе на зоне не выжить. Сырец долго копался в себе, все искал черные метки, но ничего инфернального внутри себя не обнаружил. Жила там жгучая обида на Ханну и Соломона, Сырцу все казалось, что родители недолюбили его в детстве. Накормить – накормили, а любви недодали. Наряду с детской обидой в душе мирно уживался кураж, было там повышенное самомнение и еще много чего такого, что лучше скрывать даже от самого себя. Напоказ внутренности не выставляют, это не принято в приличном обществе. Ханна всегда с назиданием поминала это гипотетическое приличное общество, когда Сырец оказывался замешанным в очередную дурную историю.
Грузовик закинул первую партию заключенных на территорию колонии. Усиленный конвой, на вышках часовые, кругом солдаты с автоматами. И собаки – много собак, захлебывающиеся лаем, плюющиеся злобой овчарки без намордников. Сырец вздрогнул. В поезде на сон грядущий уголовные авторитеты стращали тюремными байками. Они рассказывали, что лагерные овчарки натасканы на человеческое мясо. Вполне возможно, нарочно запугивали, на то они и авторитеты, чтобы народ в страхе держать.
Окоченевший от холода прапорщик постучал прикладом о стылую землю. Заключенные, повинуясь знаку, попрыгали из грузовика. Сырец поежился, холодно в чужом краю, но вдруг бросил взгляд на небо и увидел родные облака – точно такие сейчас плывут по зимнему небу Александровской фермы. Наверное, они приплыли сюда, чтобы передать блудному сыну привет от родителей. И в эту минуту Володя понял, что он был любимым сыном в семье. Его любили сдержанно и бесстрастно, но любили. Ему хотелось пылкости чувств, а его исподволь приучали к суровой реальности. Жизнь не терпит открытого проявления чувств. Сырец никогда не думал, что родительские советы пригодятся ему, видимо, пришло время, пригодились. Нужно быть сдержанным, сильным, выносливым, чтобы научиться отвечать за каждое свое слово.
Заключенные выстроились в неровную шеренгу. Сырец загляделся на небо. Облака ненадолго остановили свое движение, они повисли над головой Сырца серенькой милой пеленочкой, он улыбнулся им: дескать, все понял, вы ради меня остановились. И еще он подумал: что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь, я заставлю себя стать сильным. Шеренга заволновалась, сбилась в кучу, послышался топот, залаяли овчарки. Сырец опустил голову. Вместо милой детской пеленочки он увидел гневное лицо прапорщика. Из открытого рта вместе с серой пеной неслась брань.
– Где Сырец, так вашу мать? – донеслось сквозь пелену матерщины.
– Да вот он, вот, здесь Сырец, – толкали его спину заключенные. Еще одна нецензурная тирада. И еще. Еще. Шеренга заволновалась. В баню бы поскорей… Провинившийся Сырец вытянулся в струнку. Сейчас прапорщик выдохнется. Захлебывающийся бранью рот свело судорогой от мороза. И впрямь, выдохся. Стихла брань, успокоились собаки. Облака поплыли дальше, они спешили домой. Их заждались на Александровской ферме.
– Сырец, ты остаешься здесь. Шаг вправо, – сказал прапорщик обычным голосом. И Сырецушел вправо, где уже стояло несколько человек, переминаясь в утлых ботиночках на промерзшей земле, пересыпанной мелким стальным снегом, остальные тихо побрели к грузовикам. Их повезут еще дальше на север в открытых машинах. Без бани и отдыха. Никто не прощался – инструкцией запрещено. За несанкционированный разговор полагался штрафной изолятор. Сырец молча кивнул уходящим, мол, счастливой дороги. Кто-то почувствовал доброе слово, пущенное вдогонку, оглянулся, благодарно кивнул. Сырец мысленно улыбнулся: оказывается, на зоне мысли передаются на расстоянии. Нужно будет учесть на будущее.
* * *
Сырец быстро освоился в колонии. По сторонам не смотрел, больше землю под ногами рассматривал, чтобы невзначай не упасть. Подтолкнуть было кому, да и смотреть вокруг было не на что – сплошное серое однообразие. Необозримые гектары земли, огороженные колючей проволокой, по углам натыканы вышки. Снизу автоматчики похожи на воронов – такие же черные и угловатые. Над всей территорией – изломанные линии из антенн и проводов. Замкнутый круг. Из него трудно вырваться. Многие остаются в нем навсегда.
