Г-жа де Валантон и Марсель шли теперь вдоль пышных цветников. Цветы были, действительно, славою этого сада, его благоуханной роскошью. Они наполняли воздух разнообразными ароматами и пропитывали его своей сущностью. Они то соединялись в группы, то расстилались клумбами. Из мягкой венецианской земли они вырастали на солнце, бесчисленные, теснившие друг друга, и вместе со светом составляли все украшение сада, лишенного архитектуры, без ваз, без статуй и без горизонта, безмолвного и безлюдного, словно заброшенного на край света, затерянного в немой пустыне очарованной страны.
Марсель молча смотрел на г-жу де Валантон. Она наугад продвигалась вперед. Задеваемые ею цветы ласкали подол ее платья. Была минута, когда виноградные листья и гроздья, казалось, венчали ее… И он снова вспомнил маленькую терракотовую вакханку, которая там, в Париже, в доме этой молодой женщины, являла сейчас на цоколе свою пляшущую и хмельную красоту. Почему г-жа де Валантон покинула Париж? Почему она одна в Венеции?.. Одна с ним в этом саду?..
В ту минуту, как они готовились ехать на Джудекку, Сириль Бютелэ извинился в том, что не мог принять участие в прогулке, после нескольких слов, которые подошедший к нему Карло сказал ему на ухо. Он предоставил им гондолу. В пути г-жа де Валантон казалась немного озабоченной и неспокойной. Быть может, оказаться наедине с Марселем было ей неприятно, хотя венецианские нравы и разрешают подобную вольность. Открытая гондола и присутствие гондольеров делали ее весьма невинной, и г-жа де Валантон с ней примирилась. Но все же на лестнице, перед запертой решеткой, она казалась смущенною. Она покраснела от иронического взгляда сторожихи. Вид виноградной аллеи и цветов рассеял ее стесненность, и теперь она шла, очарованная прелестью сада и его благоуханных аллей, где старые кипарисы и юные розы сливали в морском воздухе горечь и сладость своих ароматов.
Когда г-жа де Валантон сворачивала за угол аллеи, ветка розана зацепилась за ткань ее платья. Нитки затрещали, но шипы держали крепко. Марсель хотел освободить молодую женщину. Но она уже выпуталась сама. Ветка, выпрямившись, хлестнула по розам на кусте: некоторые из них осыпались. Г-жа де Валантон остановилась, снова обеспокоенная. Она прислушивалась. Ни звука, кроме заглушенного крика петуха и ударов отдаленного молота. Марсель стал также прислушиваться.
— Это рыбаки чинят лодку. На Джудекке много этих бедняков.
Голос его, слишком громкий в тишине, смутил его самого, и он добавил тише:
— Это они поднимают в лагуне красные и желтые паруса с причудливыми рисунками, которые так красивы; но самые удивительные из них — это паруса на барках из Кьоджи… Надо, чтобы когда-нибудь господин Бютелэ свез вас туда.
Она гладила между двух пальцев листок розана, и весь куст, казалось, трепетал, чувствительный к этому прикосновению. Ее черты снова приняли то выражение последней усталости и покорности, которое Марсель уже заметил в ней. Она с грустью покачала головой:
— Кьоджа[35]! Нет, у меня нет желания ехать в Кьоджу! С меня достаточно Венеции. Мне хотелось бы, чтобы для выезда из нее не было дороги, — я желала бы остаться здесь, как если бы остального мира не существовало.
Она говорила медленно, серьезно и печально.
— Да, я хотела бы родиться здесь, быть дочерью этого народа и этого города, верить тому, что вселенная кончается за этими водами на горизонте и что за их отражением ничего нет!
Удивленный, глядел он на нее. Неужели это говорила она, она, которая некогда вступала в жизнь с алчными губами и простертыми вперед руками? Куда девалась ее юная жажда милых наслаждений, блестящих успехов, изящества, роскоши, веселья? Как, богатство, поклонение, утонченность жизни, светские удовольствия, все, к чему она стремилась с такой силой пылкой наивности и любопытства, — все это, значит, не принесло ей удовлетворения? От всего этого в ней осталось лишь презрение и отвращение. Наряды, драгоценности, все, чем довольствуются столь многие женщины, все это показалось ей пустым и ничтожным!.. Но нет! Не одно лишь это разочарование принесло ей столько усталости, столько горечи, так исказило и заставило потемнеть это прекрасное лицо! Какие слова пришлось ей произносить для того, чтобы голос ее стал таким разбитым, таким глухим? Чья тяжкая рука опускалась на ее плечо, которое словно до сих пор еще ощущает эту тяжесть? К чему привели ее шаги, против ее собственного желания! Жюльетта, Жюльетта!..
Она почувствовала, что за ней наблюдают, и сразу подняла голову, принужденно смеясь:
— Вот это значит, не правда ли, испытать чары Венеции, как сказал бы господин Бютелэ!.. А вы, Марсель, долго вы еще пробудете в палаццо Альдрамин?
В первый раз с тех пор, как они снова увиделись, назвала она его так, по имени. Что-то порванное снова завязывалось между ними. Он ответил:
— Когда господин Бютелэ поедет в Париж, а именно в ноябре, я поселюсь в меблированной квартире, которую я нанял на Заттере.
И, помолчав, он добавил:
— Я не покину Венецию. Ничто не влечет меня в другое место. Потом, я благодарен ей за то, что она сделала из меня. Венеция многому меня научила, Жюльетта.
Она опустила глаза, словно чтобы лучше слушать то, что он собирался сказать. Он продолжал:
— Она научила меня принимать жизнь… Разве она сама не является совершеннейшим примером покорности и мужества? Опираясь на тысячи свай, разве она не искала поддержки среди колеблющейся тины лагуны? Она возникла из нее. Умная, терпеливая и сильная, она обратила себе на пользу условия, неблагоприятные для ее существования. Она сумела жить и жила.
Он говорил громко и вдруг остановился. Слова не передавали того, что ему хотелось выразить: он сам не знал что, но он смутно ощущал это в глубине души. Взволнованный, он сделал несколько шагов по аллее. Жюльетта молча следовала за ним. Так шли они некоторое время, пока не достигли площадки, окруженной кипарисами.
Среди площадки, на квадратном цоколе, покоилась одна из тех корзин, которые во многих садах Италии насмешливо предлагают прохожим свои изваянные из мрамора плоды. Она была полна круглых яблок и тяжелых гроздей. Мох, прикрывавший их местами, придавал им лакомую реальность. Г-жа де Валантон подошла к изваянию; облокотясь о него, она гладила плоды обнаженной рукой. Марсель также положил руку на корзину. Они стояли неподвижно друг против друга. Г-жа де Валантон вдруг отступила. Марсель сделал шаг назад.
— Жюльетта, помните вы Онэ?
Голос его дрогнул. Он продолжал:
— Помните ли вы, Жюльетта, то летнее утро, когда вы принесли мне плоды?
