Я помню только шестой вылет, когда меня сбили. Фактически в этот день авиация не поднималась в воздух — была низкая облачность. Шли наступательные операции в Белоруссии. Надо было разведать боевые порядки противника и попутно на железнодорожном узле что-то побомбить. Видимость тогда была хреновая, но мы дошли до этой станции. Она была забита эшелонами! Но зенитчики были, видимо, готовы к нашему прилету. Они таким огнем нас встретили! Если бы погода хорошая, можно было делать маневр, атак… Мы успели бомбы сбросить, что-то начало гореть, но все же немцы три самолета подбили: Рубежанского (он уцелел, но сейчас его уже нет в живых), Тарасова и мой. У Тарасова, видимо, здорово повредили мотор, поэтому он притер машину недалеко от станции на подлесок. Говорят, фашисты его растерзали… Потом нашли только его партийный билет. Мне стрелок говорит: «Что-то течет, дым идет. Видимо, пробит масляный бак». Высота была метров 400. Я потянул к линии фронта, потихоньку снижаясь, чтобы скорость не потерять. Садиться пришлось на сосны. Здорово стукнулся и потерял сознание. Очнулся уже раздетый. Меня нашла пехота, начала раздевать: сапоги с меня сняла, что-то еще. Пришел в себя, говорю: «Суки, хоть отдайте сапоги!» Парашют чуть ли не на портянки разорвали, уже считали, что со мной все кончено. Потом отправили меня в какой-то сарай… До конца жизни его не забуду… Видимо, был тяжелый бой, и в этот сарай сносили раненых. Он был весь в крови, как на бойне! Солдаты окровавленные лежат… Я сказал стрелку: «Федя, едем в часть, я не выдержу». И вот так, шатаясь, я дошел до дороги, и на какой-то попутной машине меня отвезли в часть. Там меня перевязали, я отлежал там месяц или сколько-то, и все. Никто мое здоровье не проверял, просто спросили: «Миша, можешь летать?» — «Могу, товарищ полковник». — «Завтра полетишь». Вот и вся проверка здоровья!
— Стрелок тоже легко отделался?
— Нет, он здорово стукнулся о бронеспинку. Мы вдвоем приходили в себя месяц или около того.
— Как осуществлялось взаимодействие с наземными войсками?
— В 44-м году на самолетах появилось двустороннее радио, появилась связь с наземными войсками. В наземных войсках появились авиационные представители, которые знали специфику работы штурмовиков. Скорость у нас около 400 километров в час. Как сообразить, где передовая, где не передовая? Если я от передовой пролетел 5 километров, я точно знаю, что это противник, но там, где войска соприкасаются, между нашими и немцами дистанция всего несколько сотен метров! Эта линия не обозначена черной или красной чертой — это наше, а это не наше! Поэтому руководитель командовал: «Так, заходите!» — «Мы слышим, хорошо». Я пикирую и слышу: «Правее, правее!» Я правее, пустил «катюши», — слышу: «Хорошо!» А чего хорошо?.. Сколько было случаев, уже израсходовали боеприпасы, а нам говорят: «Не уходите». На бреющем полете мы в 50 метрах над немецкими окопами кружим, а нам командуют: «Хорошо, прижимайте их к земле!» Это уже было, когда мы научились воевать.
— Как Вы оцениваете вооружение штурмовика?
— Довольно серьезное вооружение: две 23-мм пушки и два ШКАСа. И при этом до восьми «катюш»: в зависимости от вылета брали 4 или 8. У гвардейцев «катюши» стояли 132-мм: 4 по 50 кг. А у нас были маленькие, 82-мм. На «иле» четыре бомболюка. Обычно брали 400 килограммов. В основном возили ПТАБы. Бронирование было сильное. Замыкающими в группе шли самолеты, на которых стоял фотоаппарат. Пару раз получал выговоры за то, что забывал его включить. Это ж надо сообразить, а как, когда ты в атаку идешь?!
К концу войны радиосвязь была хорошая. Тут многое зависело от радиотехника. Нужно было полностью заизолировать все части самолета. Кроме того, поставили радиополукомпас.
— Как Вы базировались?
— В основном были полевые аэродромы. Никак не забуду эти поляны: взлетаешь буквально над верхушками деревьев. Не дай бог мотор сдаст — тогда врежешься в эти деревья. БАО эти полевые аэродромы укатывало по ночам тракторами, маскировало. Они же нас и кормили, надо сказать, по первому разряду. Девки там были хорошие, но они что-то долго не задерживались… Жили в землянках.
— Сто грамм всегда после боевого вылета?
— Иногда перепадало и больше. Пехота привозила. Стакан я спокойно выпивал. От двух стаканов еще держался на ногах. Но однажды выпил 3 стакана. Еле дополз до постели. А утром летать… Некоторые летчики были полные алкоголики, например, наш командир эскадрильи, майор. Он по утрам всегда опохмелялся. Может, и не три стакана пил, но стакан выпивал, а потом на полеты.
— Курили все?
— Все. Давали папиросы, «Беломор». Чего было здоровье жалеть, ты же не знаешь, сколько проживешь…
— Во сколько обычно подъем?
— В 7 часов. Особой зарядки нет — боевые условия. Позавтракали… У меня аппетит всегда был. Потом едем на аэродром. Приносят карты, ножницы, клеим, прокладывают маршруты красной линией, вычисляем полетное время. Помню штурмана полка, майора. У него всего 15 боевых вылетов было, а ему дали орден Красного Знамени. И вдруг после войны в Центральном парке встречаемся, а он уже полковник, 4 боевых ордена. Я говорю по простоте душевной: «У вас же 15 вылетов — откуда это все?!» Он обиделся…
Потом командир полка или командир эскадрильи ставят задачу. Рассказывают, какая обстановка, что бомбить, кто будет сопровождать, какая связь с наземными войсками. Самолеты уже готовы, обычно уже моторы прогреты. Зимой использовали специальные машины, которые заливали горячую воду — антифриза не было. Когда подходил летчик, его встречал механик. От баллонов с сжатым воздухом запускали мотор.
— Вы проверяли перед вылетом самолет?
— Это длинная история. Этим делом мы не занимались. Наше дело было: проверить давление масла, давление воздуха и обороты мотора. Давал газ — работает. Всё, выруливали. Взлетали по очереди. Полоса была узкая, строем нельзя было взлетать. Тут уже авиационные тонкости: во-первых, надо было облегчить винт, надо было не полностью выпустить щитки. Один взлетал, другой. Взлетел, перевел винт на другой шаг и опять прислушиваешься, как мотор работает. На форсаже двигатель может работать 2–3 минуты. Поэтому после взлета убираешь мощность до 92 %. В строю надо слушать радио. Некогда было лирикой заниматься! Никаких посторонних мыслей. Время полета от аэродрома до цели минут 15 — и ты все время занят, надо держаться в строю.
Пришли на цель, начинаем выполнять противозенитный маневр. Когда с земли смотришь, то страшно становится. Того гляди, самолет упадет, но ничего — не падали. Бомбы сбросил, продублировал, дернув за ручку аварийного сброса. Потом атака из пушек и пулеметов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
