Читаем без скачивания Дурная слава - Фридрих Незнанский

— А вон, гляди, Брежнев ему вручает что-то…

— Да… И это можно будет загнать.

— Кому это надо?

— Как — кому? Представь, приезжает какой-нибудь сибирский валенок, устраивается здесь, распальцовывается… Все у него вроде есть, кроме биографии. А вот тебе и биография. И можно поставить в офисе и этак небрежно партнерам лапшу на уши вешать: «Вот это мой дед, ровесник Октября, лауре-ат, орденоносец»… Ну и все такое. Да чего далеко ходить… И у нас в клинике найдутся желающие прикупить этот архивчик как пить дать!

— Возможно, — рассмеялась наконец Надежда.

— Ну-с, что там еще? Президент Рейган, Чарли Чаплин, Юрий Гагарин не просматриваются?

— Увы! Больше ничего интересного нет, все больше семейная хроника. А смотри-ка, что это за фотография? — Надежда уцепилась взглядом за большую фотографию в хорошей рамке, висевшую на стене над роялем.

— Где? Это? Обычный групповой снимок. Семейный потрет в интерьере… Видимо, десятилетней давности, судя по тому, как выглядят старики.

— Интересно… Стрельцов говорил, что родственников не осталось?

— Почему — не осталось? Осталась внучка. Вон она на фото, дылда худосочная с косичками.

— Ну да. Она сидит между своими родителями. Потом идут старики, — Надежда тыкала пальцем в снимок, — потом дочь с мужем… или сын с женой… У них же двое детей было, так?

— Ну да. Вот это дочь академика со своим мужем. Между ними их дщерь — дылда с косичками, — теперь уже Баркова тыкала пальцем в снимок. — Они сидят слева от стариков. А справа — сын с женой. И обе семьи погибли в автокатастрофе. Осталась худосочная дылда, которая вряд ли побеспокоит нас раньше, чем года через три, а то и пять. Сколько там ей суд определит.

— Я в курсе.

— Да только зря беспокоиться будет, против завещания не попрешь.

— Да подожди, Нина, не тарахти! А кто это стоит за спиной старика Бобровникова?

— Где? — Баркова полезла за очками, нацепила их на нос, разглядывая высокого, широкоплечего молодого человека, как две капли воды похожего на академика Бобровникова. — Этот?

— Этот, — кивнула Надежда.

— А черт его знает, — после продолжительной паузы произнесла Баркова. — Может, ухажер дылды?

— Это семейное фото, девчонке здесь от силы лет десять. Какой ухажер? Ты посмотри, как он на старикана похож! Одно лицо!

— Ну… Не знаю. Может, внук. Значит, тоже погиб в аварии. Нет никого больше! Не морочь мне голову!

— Ладно, как скажешь, — пожала плечами Надежда.

Потом они устроились на большущей кухне, где казался абсолютно уместным солидный старинный буфет. В нем опять-таки был найден бар со множеством бутылок коллекционных вин, дорогих коньяков, ликеров. После некоторых споров они откупорили бутылочку кьянти, Нина Павловна, на правах, так сказать, мужчины, разлила вино в бокалы.

— Что ж, милая, есть повод выпить! Предлагаю выпить за нас в новом качестве — совладельцы весьма достойной недвижимости! И не возражай! Если ты чувствуешь себя неуверенно, я готова дать письменные гарантии. Типа брачного договора, — пошутила она.

— Не возражаю, — подняла Надежда выщипанную бровь.

Они чокнулись, Баркова, прихлебывая вино, задумчиво проговорила:

— Добра здесь, конечно, негусто… Мебель хоть и старинная, но небось жучком подъедена. Нужно будет специалиста вызвать, чтобы оценил, стоит ли реставрировать или так загнать… Картин много, но я в них не очень разбираюсь. Нужно будет пригласить оценщика. Главное достояние — сама квартира. Сто квадратов в центре города, в доме после капитального ремонта — это очень хорошие деньги! Заметь, сантехника в отличном состоянии, кухня бытовой техникой нашпигована… Позвоню Антону, пусть завтра подойдет с утра, ключ выправит, он, видно, от внутренней двери. И можно въезжать! Переночуем здесь, да, моя радость?

— Ну… Не знаю, Маркиза не любит, когда я дома не ночую.

— Что с ней сделается, с твоей Маркизой? Не помрет до утра, родственники приглядят. Не капризничай, я этого не люблю, ты же знаешь, — злобно взглянула на нее Баркова.

— Ладно, останемся, — тут же кивнула Надежда.

Она знала, что на Нину накатывали порой приступы необузданной злобы, даже ярости. И в таком состоянии она могла бог знает что устроить. Бывало, на теле Надежды оставались синяки. Правда, потом Нина горько раскаивалась, и на этом раскаянии можно было сыграть: потребовать дорогой подарок. Вот и норковая шуба досталась ей после бурной сцены ревности с мордобоем и битьем посуды… Париж, конечно, стоит мессы, но никогда нет уверенности, что очередной приступ ярости подруги не закончится для нее, Нади, слишком плачевно.

Собственно, они заранее договаривались, что переночуют здесь: у Надежды гостили родственники из Пскова, к Нине могла заявиться ночью Елена: квартира Барковой была практически напротив клиники, и во время суточных дежурств та часто приходила, чтобы поспать пару часов. И не то чтобы они скрывались от Елены и Стрельцова, но афишировать отношения тоже не хотелось: люди ханжи по сути своей, считала Баркова.

Поэтому Нина прихватила сумку с постельным бельем и прочими причиндалами.

Когда Баркова ушла принимать душ, Надежда кинулась в спальню, к шкатулкам. В одной из них она наткнулась на дивный гарнитур: золотое кольцо с сапфиром и тяжелые серьги, мерцающие тем же глубоким синим светом. Она стремительно сгребла украшения, сунула их в сумочку.

— Надя! Ну где же ты? Я тебя жду! — раздался из глубин квартиры требовательный голос Барковой.

Надежда направилась в ванную. Проходя мимо гостиной, снова увидела висевшую на стене семейную фотографию.

«Все-таки что это за парень?» — с непонятным беспокойством подумала женщина, разглядывая снимок.

— Граждане встречающие! Поезд номер четыре Москва — Санкт-Петербург прибыл на пятую платформу, левая сторона. Нумерация вагонов со стороны Москвы, — объявил через репродуктор женский голос.

Зазвучал «Гимн великому городу», состав замер, открылись двери вагона СВ, степенная проводница протерла поручни, шагнула в сторону, освобождая дорогу пассажирам.

— Спасибо за поездку, — улыбнулся ей высокий моложавый мужчина, выходя на перрон.

— На здоровьечко, — пропела проводница, провожая его взглядом.

Мужчина был вылитый иностранец, причем европейского разлива. У нее-то глаз наметанный. И костюм, и обувь, и добротная куртка, и манера поведения: сдержанно-доброжелательная, и то, как свободно он болтал по-английски с соседом по купе, — все это указывало на иностранное происхождение гражданина. Однако он так же свободно и без акцента говорил и по-русски. Акцента не было, но некий выговор в его речи присутствовал. Так говорят эмигранты, надолго лишенные возможности общения на родном языке среди его исконных носителей. Появляется в речи некая особенность — проводница, дама, намотавшая по железке не один миллион километров, причем именно в поездах высшего разряда, этот выговор знала хорошо. Она задумчиво смотрела вслед импозантному пассажиру, которого, похоже, никто не встречал. Но вот он затерялся в толпе, и женщина переключилась на пару японцев, забывших что-то в своем купе и вернувшихся назад.

Игорь Андреевич Бобровников шел по перрону, вслушиваясь в голос из репродуктора:

— Граждане! Обращайте внимание на оставленные без присмотра вещи и сообщайте о них дежурному по вокзалу! Во избежание краж не распивайте спиртные напитки с незнакомыми людьми. Будьте бдительны: железная дорога — место повышенной опасности.

«Будьте бдительны!..» Этот призыв военных времен приобрел в современной России новый смысл. Терроризм — эта беда свалилась и на его родину.

Вдоль перрона тянулась череда старушек с табличками на груди, предлагавших комнаты и квартиры. Дюжие мужики настойчиво рекомендовали воспользоваться такси. Малый бизнес, кажется, развивается… Он уже подходил к стеклянным дверям зала ожидания, когда за рукав куртки дернул невнятной внешности мужчина, спросивший на скверном английском, не «желает ли господин девочку. Есть совсем молоденькие: по тринадцать лет, — и, увидев расширившиеся глаза незнакомца, торопливо добавил: — Есть и мальчики».

— Я тебя сейчас сдам в милицию, вот там предложишь и девочек и мальчиков, — мрачно пообещал Бобровников.

— Так ты русский, что ли? Ну и вали отсюда, козел, — ничуть не испугался сутенер и растаял в толпе.

Настроение испортилось. Игорь Андреевич прошел сквозь зал, оглядывая множество кафе со стеклянными витринами, бюст Петра, сменивший Ильича; вслушиваясь в разговоры снующих мимо людей, хорошо и разнообразно одетых, веселых или озабоченных, но, надо признать, незаторможенных, несонных, небезликих — какими они представлялись постороннему взору раньше, во времена его молодости. «Вот вы идете густой толпой, все как один, на один покрой…» — вспомнились Игорю строки загубленного во времена сталинизма поэта. Теперь его соотечественники отчетливо разнятся по «покрою жизни» — это видно даже на первый, поверхностный взгляд. Но хорошо ли это? Трудно ответить…