стихи создавали особое настроение созерцательности.
Гоги не думал ни о завтрашнем дне, ни о заказах, ни о Берии. Существовал только этот момент — горячий чай, сладость на языке, мудрые строки китайских поэтов и тишина, обволакивающая, как тёплое одеяло.
Перелистнул страницу:
*Луна плывёт среди ночных облаков,
Как лодка рыбака в речной тиши.
О чём грустят деревья у дороги?
О том, что знают только их души.*
«Да, — подумал он, отпивая ещё глоток, — иногда и деревья понимают больше людей».
Вспомнилась птица, которую он только что вырезал. Она тоже была грустной, но светлой грустью — как эти стихи, как этот вечер, как сама жизнь, когда смотришь на неё без спешки и суеты.
Сахар таял во рту, чай остывал в блюдце, стихи складывались в душе в какую-то особенную мелодию. Гоги читал дальше:
*Мудрец сидит под старою сосной
И слушает, как капает роса.
В простом — находит сложное и тайное,
В молчанье — тысячи голосов.*
Он улыбнулся. Вот и он сейчас — мудрец под своей сосной. Слушает, как остывает чай, как трещит лампа, как где-то вдалеке скрипнула дверь у соседей. И в этой простоте действительно было что-то сложное и тайное.
Последний кусочек сахара растворился на языке. Чай в блюдце остыл. Гоги закрыл книгу, но не убирал её — пусть лежит рядом, как верный спутник таких вечеров.
Погасил лампу и сел у окна. За стеклом мерцали огоньки в окнах соседних бараков — каждый свой маленький мир, своя жизнь, свои радости и печали.
А он просто сидел в темноте, ощущая во рту сладкое послевкусие кубинского сахара и в душе — тихий покой китайской поэзии.
И был счастлив.
Утром Гоги встал раньше обычного и отправился на Сухаревский рынок. У торговки цветами выбрал скромный букет белых ромашек — простых, как сама Нина, но по-своему прекрасных.
Нина как раз выходила из дома, собираясь на работу. Увидев его с цветами, остановилась, и в глазах мелькнуло что-то между удивлением и надеждой.
— Это… мне? — спросила она осторожно.
— Тебе, — Гоги протянул букет. — И прошу прощения за то, что был холоден последние дни. Хочу исправиться.
Нина приняла цветы, прижала к груди. Лицо её озарилось улыбкой — искренней, доверчивой.
— Да что ты. Понимаю — у тебя дела важные, переживания…
— Всё равно не повод забывать о друзьях, — перебил он, намеренно делая акцент на слове «друзьях». — Слушай, сегодня в Доме культуры имени Горького открывается выставка молодых художников. Не хочешь сходить вечером?
Глаза Нины загорелись:
— Конечно хочу! А ты… ты тоже там выставляешься?
— Нет, я просто зритель, — улыбнулся Гоги. — Интересно посмотреть, что рисуют другие.
Она кивнула, прижимая ромашки ещё крепче:
— Встретимся после работы? У фонтана?
— У фонтана в семь.
Нина ушла на службу почти танцуя, а Гоги остался стоять во дворе с чувством выполненного долга. И лёгкой тревогой в груди. Он видел, как девушка восприняла его приглашение — не как жест дружбы, а как нечто большее. Надо будет осторожно, но ясно дать понять, что он не готов к серьёзным отношениям.
Вечером, ровно в семь, они встретились у фонтана в центре. Нина надела лучшее платье — синее, в мелкий цветочек, тщательно выглаженное. Волосы аккуратно уложены, губы слегка подкрашены. Она явно готовилась к этому свиданию как к важному событию.
— Какая красивая, — сказал Гоги искренне, подавая ей руку.
Они шли по вечерним улицам не спеша, разговаривая о пустяках. Нина была в прекрасном настроении — смеялась, рассказывала забавные случаи с работы, спрашивала про его дела. Но Гоги чувствовал, как она то и дело бросает на него быстрые взгляды, ловит каждое слово, каждую интонацию.
В Доме культуры было многолюдно. Молодые художники выставили свои работы — в основном соцреализм с небольшими вольностями. Рабочие у станков, колхозницы в поле, портреты вождей. Ничего особенного, но выполнено добротно.
— А вот эта мне нравится, — Нина остановилась перед пейзажем. — Такая… мирная.
Гоги кивнул, хотя картина казалась ему скучной. Они медленно обходили зал, он объяснял технические приёмы, она слушала внимательно, иногда задавала вопросы.
— Георгий, — вдруг сказала она, когда они остановились в тихом углу зала, — спасибо тебе. За сегодня, за цветы… За то, что ты есть.
В её голосе звучало что-то такое, что заставило его насторожиться. Нина стояла очень близко, смотрела ему в глаза с выражением, которое не могло быть истолковано двояко.
— Нина, — осторожно начал он, — ты замечательная девушка, но…
— Но? — её лицо слегка побледнело.
— Но я сейчас не готов к… к близким отношениям. У меня слишком много проблем, слишком сложная ситуация. Ты заслуживаешь лучшего.
Она отступила на шаг, опустила глаза:
— Я понимаю. Просто… просто подумала…
— Ты дорога мне как друг, — мягко сказал Гоги. — Очень дорога. Но только как друг. И я не хочу обманывать тебя или себя.
Нина кивнула, стараясь улыбнуться:
— Конечно. Друзья. Всё в порядке.
Но в её глазах он увидел боль — тихую, глубокую. И понял, что, пытаясь её не обидеть, всё равно причинил ей страдания.
Обратный путь они проделали молча. У её дома Гоги остановился:
— Нина, ты не сердишься?
— Нет, — она покачала головой. — Просто… просто нужно время привыкнуть.
Она истаяла как морок, а Гоги остался стоять под фонарём, размышляя о том, что иногда честность причиняет больше боли, чем ложь. Но другого выбора у него не было.
Гоги шёл по пустынным улицам, погружённый в свои мысли. Разговор с Ниной не давал покоя — он видел боль в её глазах и винил себя за неё. Может, стоило промолчать? Или вовсе не приглашать на выставку?
Часы на Спасской башне пробили половину одиннадцатого. Город засыпал, лишь изредка попадались редкие прохожие да патрульные милиционеры.
У поворота к Чистопрудному бульвару из-за угла появились трое. Шли, покачиваясь, громко разговаривая. Один в телогрейке, второй в потёртом пиджаке, третий — молодой, в кепке набекрень.
— Эй, товарищ! — окликнул его старший, тот, что в телогрейке. — Не найдётся сигаретки?
Гоги остановился. В группе чувствовалась агрессия — не злая пьяная весёлость, а что-то более опасное.
— Не курю в данный момент, — коротко ответил он, попытавшись обойти троицу.
— Как это не куришь? — подвыпивший в пиджаке преградил дорогу. — Все советские люди курят. Ты что, не советский?
—
