что придумал этот мифический отпуск, правильно, спору нет. Но теперь получалось, что он летит к морю, а мать бросает в жаркой летней Москве одну. Сын называется!
– В следующий раз обязательно тебя приглашу, – пообещал он, не веря ни единому своему слову.
– Да что ты, что ты! – отмахнулась она сухонькой ладошкой. – Тебе о семье заботиться надо. Зачем я вам там, дура старая!
– И вовсе ты не старая, – возразил Стас, привлекая ее к себе, – и вовсе не дура. Самая умная, самая лучшая, самая добрая…
Получив по поцелую в каждую щеку, мать одновременно смутилась и разулыбалась:
– Ой, да ну тебя! Пирожков с собой возьмешь? Я заверну…
Она метнулась в сторону кухни, но Козлов ее удержал:
– Какие пирожки, мамуля? Там же трехразовое питание.
– А в самолете?
– А в самолете тоже кормят будь здоров.
Стас чмокнул мать в обе щеки, решительно распахнул дверь и поднял левую руку в прощальном жесте, застыв на мгновение у порога. Если ему суждено погибнуть, то он должен запомниться матери таким: улыбающимся, беспечным, бодрым.
Сержант Прохоров женат не был, детей не имел, мать схоронил еще в детстве, а потому проживал в двухкомнатной квартире вместе с отцом и старшим братом, который в настоящее время валил лес где-то в Сибири, а может, и рукавицы шил. Прохора это не колыхало. Брательника он недолюбливал за блатные замашки, за понятия, за презрение ко всем людям, кроме воров. Отца уважал. Может быть, даже любил, хотя в душе своей копаться Прохоров не любил. Не мужское это дело.
Сложив вещи, он отправился на кухню, где отец сидел с развернутой над столом газетой. Кухня была маленькая, с закопченными углами, пожелтевшим холодильником и занавесками, не менявшимися со дня похорон матери. Может быть, Прохор это выдумал, но занавески были пыльными и давно сменили белый цвет на серый. Некому было заняться наведением уюта в доме Прохоровых. Хозяйка умерла, а из мужчин толковых хозяев не получилось, вечно они были заняты своими делами.
С шорохом свернув газету, отец предложил попить чайку на дорожку и тут же, не дожидаясь ответа, подхватил чайник, булькавший на плите. Прохоров не стал отказываться, опустился на скрипучий табурет, обхватил чашку двумя руками, шумно потянул кипяток. Крякнул с наслаждением, не отдавая себе отчета в том, что копирует отца, который всегда пил чай именно таким образом.
Посидели рядышком, прихлебывая и крякая. Разговаривать особо было не о чем, да и незачем. Все и так было ясно: младший уезжает, старший остается. Бог даст, свидятся, нет – так нет.
– Печенье чего не берешь? – спросил отец. Как всегда, провожая сына в опасный путь, он делал вид, что ничего особенного не происходит. Ну, чаевничают мужики, что здесь такого особенного?
– Неохота, – буркнул Прохоров, то и дело окуная губы в обжигающе горячий чай.
Отец присмотрелся к его рукам, поставил чашку и поинтересовался, хрустя печеньем:
– Что у тебя с лапищами?
– А что такое? – прикинулся непонимающим Прохоров.
– Ты мне ваньку не валяй, – строго произнес отец. – Что с руками, спрашиваю? Все костяшки на кулаках ободраны. Опять кому-то мозги вправлял?
– Я не мозгоправ, батя.
– Справедливость восстанавливал?
– Я не судья, батя, – гнул свое Прохоров.
– В чем же тогда дело? – не отставал отец, который иногда становился на редкость въедливым.
– Соседке мойку менял. Вот и ободрал руки.
– Это о мойку? – усмехнулся отец. – Ты мне-то не ври! Или забыл, что врать нехорошо?
– Почему же забыл, помню. Но сейчас прошу, не доставай, батя. Не на курорт еду.
– В том-то и дело, что не на курорт. – Отец остался сидеть, отвернувшись к окну. – Рассказал бы, куда, зачем.
– Не имею права.
– Ну да, ну да. Ладно, тогда ступай с богом.
– Пока, – буркнул Прохоров.
– До встречи, сын.
Отцовский голос прозвучал не очень внятно, а голова была наклонена и повернута к сыну давно не стриженным затылком.
«Слезы прячет», – догадался Виталий, услышав, каким глухим сделался отцовский голос. Да и у самого горячий ком в глотке образовался – ни проглотить, ни выплюнуть. Он развернулся на подбитых каблуках, промаршировал к двери, забросил на плечо рюкзак. И только перед тем как шагнуть за порог, бросил через плечо:
– Не скучай без меня, батя! Я вернусь. Всегда возвращался и теперь вернусь.
Хлопнул дверью, сбежал по ступенькам и зашагал через двор, не оглядываясь на окно кухни, за которым наверняка маячила сухонькая фигурка отца. Комок из горла исчез, а вот левый глаз пришлось мимоходом вытереть согнутым пальцем. Наверное, мошка какая-то попала. С чего бы еще глазам слезиться?
Дед Соболева спозаранку вышел на кухню, прикурил дешевую, но крепкую сигарету.
– Опять куришь на голодный желудок, дедуля? – спросил Соболев-младший. – Совсем не думаешь о своем здоровье. Это раньше никотин укорачивал жизнь, а теперь убивает, слыхал? Так прямо на пачках и пишут.
– А я не читаю, – отмахнулся дед, всколыхнув сизое облако, успевшее скопиться в прихожей.
– Помрешь ведь, – буркнул Сергей.
– И это говорит человек, превративший войну в свою профессию! – воскликнул дед, натужно свистя легкими. – Пули – вот что представляет угрозу для жизни человека. Пули и прочие железяки. Может, хватит мотаться по горячим точкам, или как их там у вас называют?
– Мое дело маленькое, дедуля, – отшутился Соболев, зашнуровывая сбитые берцы. – Куда послали, туда и еду.
– А своего мнения у тебя нет?
– Есть, просто оно совпадает с мнением командования.
– Загонишь ты меня в могилу, внучек, – издал горестный вздох дед. – Не бережешь меня. У меня давно сердце ни к черту.
– Ты еще меня переживешь, дедуля, – сказал Сергей, подпрыгивая, чтобы проверить, не бряцает ли что-нибудь в многочисленных карманах. – Бог даст, протянешь до ста лет. Будешь долгожителем в семействе Соболевых.
– С тобой станешь долгожителем, как же, – проскрипел дед, гася в консервной банке докуренную сигарету лишь затем, чтобы сунуть в рот новую, такую же кривую и мятую. – Я ведь переживаю всякий раз, когда тебя вызывают. Ночей не сплю.
– Да спишь ты, – вырвалось у Соболева. – Чекушку засосешь и дрыхнешь. И плевать тебе на меня. Я нужен тебе только для того, чтобы обхаживать тебя да денег на
