возвышаясь над ним. Зачем-то пристально смотрю на его лицо, с которого стекают остывшие капли воды, и сама не знаю, как распутать клубок своих эмоций. Их слишком много. И они разные, кардинально разные!
– Знаешь, чего я боюсь? – произношу, чуть успокоившись. – Ты сейчас проигрываешь, и тебя вот-вот прижмут к стенке… А ты страшен, когда оказываешься в таком положении. Я просто не хочу смотреть на это, видеть тебя таким… Видеть, как ты будешь рвать глотки.
Он молчит.
Тоже не двигается, словно боится спугнуть меня. А это сейчас легко. Я полностью обнажена, на Германе нет рубашки, и я чувствую его кожей.
– Дай футболку, – прошу его. – Герман…
Он как будто просыпается и вытягивает руку в сторону. Его роста хватает, чтобы подцепить ткань, не вставая.
– Я отнесу тебя.
– Я сама.
– Уверена?
Он чуть приподнимается, ослабляя хватку, и я сразу покачиваюсь на ногах. Но это не из-за слабости, а из-за того, что он разжал только ладони, а его тело… его мускулы медленно скользят по моей коже, пока он разгибается. И на это невозможно не реагировать. Меня бросает в жар от его прикосновений. От его близости, которая окутывает сумраком, в котором вспыхивают электрические импульсы. Часть меня так хочет им поддаться.
Потому что вокруг бушует океан безумия, я попала в ситуацию, в которой нет ничего нормального. За последние дни я побывала в роли пойманной предательницы, потом меня как изысканное блюдо сервировали для Лебедева, а после я оказалась в эпицентре мужского соперничества, где никто не стесняется применять силу…
Это слишком.
Это настолько выматывает, что на фоне всего этого сумасшествия фигура Третьякова кажется надежной.
Знакомой, почти родной…
– Помнишь, как ты сказал мне, что я встречаюсь с тобой по той причине, что только такие отношения позволяют мне хоть что-то чувствовать?
Я вытягиваю футболку из его ладони и подаюсь назад, чтобы отстраниться.
– Может, так и было, Герман, – я продолжаю. – Может, меня правда завлекала твоя жизнь, опасность, хождение по краю, эмоции на острие… Но это прошло. Я изменилась за эти два года. Я ведь ушла от тебя и по этой причине тоже. Я боялась не только за тебя, но и за себя. Боялась, что окончательно привыкну к такой жизни, к адреналину, безумию… Я вижу это в Барковском, в охранниках, никто из них не представляет другой жизни. Это как зависимость. И, как любая зависимость, в конце она предъявляет огромный счет. Я подумала, что через несколько лет либо стану дерганой истеричкой, которая начнет компульсивно скупать дома и украшения, начнет то ненавидеть тебя, потому что к такой женщине ты быстро охладеешь, то заглядывать в рот, потому что весь мой мир окончательно замкнется на тебе и от прежней Алины не останется ничего.
Я отвожу волосы назад, чтобы надеть футболку. Но ткань быстро намокает и застревает, спутываясь на теле.
– Либо, – произносит Третьяков. – Ты не договорила.
– Либо вдовой, Герман, – выдыхаю, поднимая лицо и заглядывая в его темные глаза. – Я не хотела хоронить тебя. Я бы не пережила… Поэтому я решила исчезнуть из твоей жизни, пока не поздно.
– Было поздно, Лина. Мы уже вросли друг в друга.
Я прикрываю глаза с усталым выдохом.
Зачем он это говорит?
Говорит то, что я и так знаю, но хочу отрицать до последнего…
Мне было намного проще, когда я убедила себя, что Третьяков холодный тиран, и точка. И нет больше ничего. Я постаралась выкинуть из памяти все моменты, когда он говорил что-то, что западало прямо в сердце. Когда он показывал свою уязвимость.
– Я помню разговор, о котором ты говоришь, – добавляет Герман. – Я вспомнил его всего пару дней назад. Прошлое вернулось ко мне не сразу, а приходит постепенно. Вспышками. И приходит до сих пор.
– Это нормально. Так и должно быть.
– Да, поэтому я помню, что сказал тогда, что ты тоже не умеешь любить и тебе нужны яркие эмоции, чтобы хоть что-то чувствовать. Но это не главное. Главное, что я еще сказал, что ты можешь учиться на мне.
Он опускает ладони и помогает мне одернуть футболку, с которой я все никак не могу справиться.
– Ты зря стерла этот разговор из моей памяти, – произносит он медленно и тихо. – Если бы я помнил о нем, я бы ничего не сделал тебе. Я ведь сам разрешил тебе, дал чертов карт-бланш… Я даже не имею права злиться на тебя.
– Но ты злишься.
– На себя, – поправляет он. – И злость слишком слабое слово, все намного хуже.
Он усмехается и вдруг сжимает ладони на моей талии. Я так ярко чувствую его прикосновение, что зажмуриваюсь и не представляю, что делать со своей чувствительностью. Я столько раз думала о том, что знаю его натуру и его спусковые крючки. Но он ведь тоже знает. Он знает так много, что мне за мгновение становится нечем дышать.
– Герман…
Его срывает. В следующую секунду его ладони обхватывают мое лицо, он резко приближается, и прежде, чем я успеваю договорить, его губы накрывают мои.
Горячо. Ярко. Безжалостно.
Он целует меня так, будто этим поцелуем хочет стереть два года разлуки. В каждом его движении – злость, страх, вина и невыносимая мужская голая жажда.
А я… я не отталкиваю. Я все еще зла, все еще не чувствую твердую землю под ногами, но все равно целую его в ответ с тем же упрямым отчаянием, будто это единственное, что сейчас поможет мне уцелеть.
Глава 22
Я не замечаю, как оказываюсь в другой комнате. Герман возвращает меня в импровизированную спальню. Он на секунду отрывается от меня, когда пиликает его сотовый, и этого хватает, чтобы я хоть чуть пришла в себя. Я потерянно смотрю на то, как Третьяков скрипит зубами, но отвечает на звонок. По его лицу видно, что это важно. А я получаю передышку и отодвигаюсь от него, забираясь в центр кровати. Провожу ладонями по лицу, чувствуя жар на щеках, и одергиваю футболку, чтобы она хоть немного прикрыла бедра.
Где моя одежда?
Осталась в душевой?
Черт…
Надо быть бережливее. Не думаю, что здесь найдется еще хоть что-нибудь моего размера. Вокруг одни мужчины.
– Мне пора, – бросает мне Третьяков и толкает дверь, правда следом задерживается в проеме, прикладывая сотовый к груди. – Тебе что-нибудь нужно? Я скажу, принесут.
– Только моя одежда.
– Это я сам. Сейчас.
Герман возвращается через пару минут и кладет мои вещи на кровать. Я не смотрю в его сторону, и он
