Официальные лица держались особняком, и большую часть свободного времени Георгий проводил с Василевским, который приехал курировать финансовые интересы силового ведомства. Ужинали, курили кальян, парились в бане. Владлен зазвал Георгия в тайский массажный салон, оказавшийся весьма фешенебельным борделем. Они даже заказали в кабинет красивого молоденького транссексуала по прозвищу Азиатский Сапфир, в котором не было уже ничего мужского, кроме пипки величиной с мизинец. Хозяйка утверждала, что парню двадцать два и он уже десятый год в бизнесе, хотя тот едва доставал Георгию до подмышки. Взгляд у Сапфира был цепкий, тяжелый, скучающий. Из любопытства Георгий посмотрел, как тот раздевается, изгибаясь всем своим гладеньким безволосым тельцем, но не стал принимать участия в дальнейших приключениях, вернулся в ресторан, а затем в свой номер.
За завтраком Василевский жадно пил воду и озвучивал конспирологические теории, которые причудливо переплетались в его голове. Заглянув на задний двор большой политики, Георгий охотно готов был поверить и в масонский заговор элит, и в тайное мировое правительство евреев-финансистов, которые веками сражаются с другим кланом влиятельных евреев, и даже в то, что планетой управляют инопланетяне-рептилоиды. Поэтому он не возражал действительному государственному советнику Российской Федерации третьего класса и авантюристу по-своему не менее яркому, чем покойный агент четырех разведок Майкл Коваль.
— Айя-София — это же был самый затратный мировой суперпроект на то время. И долгострой с прогрессивно растущим бюджетом, — просвещал его Владлен, поливая медом овсяную кашу. — Однако строили, ибо понимали, что политическое влияние важнее всего. Когда ты правитель мира, у тебя безграничный кредит. Можешь взимать с провинций дань, или вместо денег нарезать зеленой бумаги, или… Да что пожелаешь! Надо помнить уроки Византии, это наши корни.
— Что-то в девяностые, когда мы с Сашкой на моей даче отстреливались от рэкетиров, про традиции и корни никто не вспоминал. Или это и есть наши традиции — утюг на живот и паяльник в задницу?
— А ты не смейся! — Василевский морщил крепкий выпуклый лоб. — Вот девяностые и показали, что значит расшатать устои. Заговор элит — опаснейшая шутка. Как и сегодня, между прочим. Мы, прогрессивные консерваторы, бьемся за развитие независимого финансового центра. И твой Володя, кстати, четко уловил движение. А либералам не нужна сильная страна, они боятся народа, как бес молитвы. Главная проблема в том, что, несмотря на парады и хоругви, «чикагские мальчики» по-прежнему рулят финансами, лижут подошвы МВФ. Кстати, не знал, что у тебя есть дача.
— Есть, еще от родителей, за Зеленогорском. Кстати, тут вся риторика нашего времени, — заметил Георгий. — Патриотизм — дело хорошее, но человек-то слаб. Кто будет строить фельдшерский пункт в деревне Окуловка, когда можно устроить себе, любимому дачку на заливе? Или виллу на Лазурном Берегу?
— Я буду! — Василевский выпучил глаза. — Нет, лучше! Я не дам строить виллу тому, кто должен строить больницу. А еще лучше, чтоб дом на Вятке считался круче виллы на Лазурке. Помяни мое слово, западники скоро будут драться за российские инвестпортфели. Остальной мир поделен, а наша земля непаханая. У нас под ногами золото лежит.
Георгий отхлебнул чая, глядя по сторонам:
— Можно и не пахать. Есть еще вариант все отнять и поделить заново. Самый эффективный метод ведения бизнеса.
— Это ты про Володю? — Василевский блеснул глазами. — Говорят, ты про него много чего знаешь? Старые дела, скелеты на чердаке?
Георгий поднял брови, изображая недоумение:
— О чем ты говоришь? Володя — друг простых людей и гордость нации.
Василевский натужно рассмеялся.
За соседним столом завтракали живущие в том же отеле официальные делегаты; кажется, прислушивались к их разговору. Нахальные турецкие чайки подлетали к окнам и стучали клювами в стекло, требуя свою долю прибыли.
Чайки нравились Георгию. Как и Стамбул, вышедший встречать новый мировой порядок в заплатанном халате. Позевывая, хозяин словно пояснял своим ученым гостям, что он весьма интересуется инновациями и прогрессом, но пока еще никто не разубедил его в том, что мир стоит на трех черепахах, имя которым — гордыня, алчность и похоть.
Игорь прилетел пятичасовым рейсом. Договорились, что после завершения переговоров они вдвоем останутся в Стамбуле еще на пару дней. Георгий собирался переехать в другую гостиницу, подальше от Владлена и делегатов, поближе к минаретам и фонтанам. Но выяснилось, что найти адекватную замену не так просто, лучшие номера забронированы, к тому же Игорь успел посмотреть на сайте отеля фотографии бассейна и турецких бань.
Прежде равнодушный к одежде, в последний год парень начал следить за модой. Ему шли все эти тесные пиджаки, узкие брюки, повязанные итальянским узлом шарфы. Но голый он был так хорош, что Георгий после короткого бурного секса не хотел отпускать его, снова целовал, гладил, рассматривал изгибы мышц и сухожилий, снова возбуждался, ощущая под своей ладонью горячее биение его мужской плоти. Полоса обид и подозрений прошла, близость их опять сделалась безумной и разнузданной. Поводя лопатками, парень жаловался:
— Дядечка, вы меня уже совсем, — он добавлял непристойное слово.
— Ничего, я доплачу, — говорил Георгий, опрокидывая его на спину.
— Ага, все вы обещаете, а потом из вас и десять баксов не выжмешь.
Приходил и стучал в дверь Василевский. К нему тоже приехала любовница Марина, они собирались гулять по городу, пойти в ночной клуб. «Не открывай, — шептал Игорь, знаками показывая, что не хочет вылезать из постели. — Давай никуда не пойдем».
Они все же спустились в халатах на нулевой этаж, к бассейну. В мужской раздевалке Георгий едва отделался от медоточиво любезного финансового аналитика, который тянулся к Игорю взглядом и всем телом, словно младенец к витрине кондитерской.
В бане потели и отдувались официальные лица, которые успели осточертеть Георгию за четыре дня переговоров. На них с Игорем поглядывали с осуждением. Было свое удовольствие в том, чтобы прямо встречаться с завистливым взглядом очередного блюстителя корней и традиций. Обыватель, даже голый, всегда импотент, лицемер и ханжа, рассуждал Георгий при невольном созерцании чужих пупков и распаренных ступней.
Немолодые, непривлекательные, ожиревшие или узкогрудые, в полуголом виде мужчины и женщины разных племен выглядели в большинстве своем неаппетитно. Европейская привычка к совместному принятию гигиенических процедур явно не шла на пользу укреплению семьи. Эти благочинные оргии лишали тело эротизма. Легитимная нагота теряла свой сакральный смысл в угоду медицинскому или научно-исследовательскому.
Сам Георгий пока без отвращения смотрел на себя в плавках: загар, побритая грудь, прямая спина. С началом финансовой войны он как-то забыл думать о приближающейся немощи. Напротив, те десять — пятнадцать лет активной жизни, которые были у него в запасе, казались бесконечно долгим сроком.
В бассейне довольно бодро, в одном темпе с Игорем, он одолел стометровку, дал себе отдохнуть на спине, понырял и поднялся по никелированной лестнице прежде, чем начал уставать. Мальчик остался на своей дорожке, и какое-то время Георгий наблюдал, как он взметает брызги, мерно взмахивая длинными руками.
В соляной пещере, оккупированной супружеской четой почтенных немцев, с которыми он пару раз завтракал за одним столом, Георгий сам засмотрелся на долговязого парня в голубых плавках. Прислушиваясь к болтовне старухи, тот весьма откровенно улыбался в ответ, и вся теория новой европейской сексуальности летела к черту. Нагота молодого стройного тела и здесь, среди обезличенных общей некрасивостью тел, волновала и притягивала взгляд.
Homo sapiens за три-четыре тысячелетия присвоил сексуальной связи слишком много побочных смыслов. При помощи искусства и религии человек переместил простое, приятное и необходимое занятие в область столь сложных коммуникаций, что постепенно запутался в этой паутине, как муха. В самом прогрессивном обществе секс по-прежнему оставался закрытой темой для обсуждения. Вокруг секса разрослась идеология унижения и доминирования, он стал пищей для тщеславия и политического шантажа. Насколько проще стало бы существование, если бы люди могли отказаться от оценочных категорий в области сексуального. В конце концов высокая мораль ничего общего не имела с заглядыванием под чужие простыни.
