– Так вот почему ты с такой насмешкой говорил «если вернется»…
– Да, мой государь, ибо никакими силами, никаким войском не достичь того, что исчезло в пожарище тысячу лет назад.
– О да… А до Черной земли Кемет в наш быстрый век можно добраться менее чем за дюжину дней.
– Воистину, значительно быстрее.
Глаза халифа блеснули.
– Вот мы и посмотрим, что за доказательства принесет нам наш неустрашимый советник-воин, когда вновь ступит на порог дворца.
«Воистину, царедворец суть особое состояние духа и разума. Ибо любой простой человек назвал бы лжеца лжецом и перестал бы здороваться с ним. Владыка же, уличив во лжи, не просто уничтожит ничтожного – он смешает его с прахом так, что никогда имя глупца не сможет возродиться».
Визирь поклонился словам халифа.
– Но сейчас, мудрейший визирь, ты все же поведаешь нам историю этих самых чудес света. Дабы в тот день, когда почтенный Галям-эфенди примется повествовать о своих подвигах, мы знали, что из им изреченного есть истина.
– Повинуюсь, мой владыка.
Визирь на минуту умолк, потом осторожно закрыл огромную книгу. Должно быть, он собирался с мыслями; взор его был устремлен вдаль, а черные волосы не стали вновь полуседыми, как это казалось удобным халифу. И вновь Гарун-аль-Рашид подивился тому, сколь мало знает о своем визире и сколь редко обращает внимание на него, подлинное первое чудо света.
– О, владыка, начнем же мы наше странствие с уже упомянутой Черной земли Кемет. Ибо именно там были выстроены и по сей час являются загадкой великолепные и величественные пирамиды. Гигантские усыпальницы фараонов четвертой египетской династии – Хуфу и Хафры – возведены, должно быть, почти четыре тысячи лет назад, и ни время, ни завоеватели не смогли ничего с ними поделать. Почти три тысячи лет просуществовало после этого огромное царство, объединявшее Верхние и Нижние земли; сменялись на престоле фараоны, но пирамиды, воздвигнутые почти у истоков истории, остались самыми могущественными сооружениями страны, да и всего мира.
– Они столь велики, визирь?
– Суди сам, о властелин: высота – лишь одна из удивительных черт пирамиды Хуфу. Громада, высотой почти в четыре с половиной сотни локтей (раньше она была на тридцать локтей выше, но вершина пирамиды обвалилась), сложена из двух миллионов трехсот тысяч тщательно обработанных глыб известняка. А каждая весит более шестисот пятидесяти талантов.
– Аллах великий! Да она просто чудовищна!
– О нет, государь, она прекрасна, ибо удивительно соразмерна и гармонична. Сооружали ее с использованием простейших механизмов – одних лишь клиньев и кувалд; глыбы вырубали в каменоломнях на другом берегу Нила, обрабатывали на месте, затем перетаскивали папирусными канатами к воде, волокли на строительную площадку и по отлогому склону холма, который рос вместе с пирамидой, втаскивали на вершину. Геродот, отец истории, уверяет, что строили эту пирамиду двадцать лет, занято на строительстве было одновременно сто тысяч человек, которые менялись каждые три месяца. Сколько их оставалось через эти три месяца в живых, знали лишь фараоновы писари, ибо до нас сведений о количестве жизней, принесенных в жертву пирамиде, прежде чем она стала усыпальницей одного человека, не дошло. Фараон увел с собой в темное царство смерти, должно быть, сотни тысяч своих подданных. Известно, что к этому двадцатилетнему подвигу народа, на мой взгляд, бессмысленному, но грандиозному, никакого отношения никто, кроме египтян и рабов из соседних стран, не имел. Ни один из богов Черной земли не снизошел до помощи напыщенному дурачку-фараону. Каждый этап строительства был запечатлен художниками и дошел на стенах усыпальниц до нашего времени.
– Воистину, сие есть подлинное чудо света!
– Поверь, владыка, они все таковы… И те, о которых я сейчас поведу речь, не менее грандиозны, пусть от них остались лишь легенды да память в сердцах человеческих.
– Так продолжай же!
– Второе чудо – висячие сады Вавилона, они моложе пирамид и строились в те времена, когда уже существовала «Одиссея» и возводились эллинские города. Навуходоносор, создавший эти сады, руководствовался благородной причудой деспота, но у деспотов бывают самые разные причуды, в том числе и благородные. Навуходоносор любил свою молодую жену, мидийскую принцессу, тосковавшую в пыльном и лишенном зелени Вавилоне по свежему воздуху и шелесту деревьев. Царь вавилонский не перенес столицу к зеленым холмам Мидии, ибо сие было бы слишком просто, а значит, не доказывало бы величия его чувства. Он сделал то, что недоступно прочим смертным: перенес сюда, в центр жаркой пустыни, иллюзию тех холмов.
«Как любил и увековечил свою любовь другой сатрап. Тот, что задал мне первую загадку, которую я так и не смог разгадать до конца…»
– На строительство садов, приюта для царицы, были брошены все силы древнего царства, все знания его строителей и математиков. Вавилон доказал всему свету, что может создать первый в мире монумент в честь любви. И имя царицы сказочным образом смешалось в памяти потомков с именем иной правительницы, владычицы ассирийской, и сады стали известны как сады Семирамиды. Быть может, это была ревность человеческой памяти, для которой всякое великое деяние должно быть связано лишь с великим именем.
– Быть может, в честь той, второй владычицы, тоже сложили дивный монумент. И он тоже рассыпался в прах, оставив в памяти людской лишь слабый след…
– Так тоже может быть, о владыка. Думаю, однако, что сады, храмы, возведенные не для упокоения, не в честь славы, а для воспевания живой любви, есть явление столь редкое, что память людская сохранила бы нечто большее, чем одно лишь имя обожаемой царицы.
«Он прав, мой царь… – Тот самый, теплый голос эха, которому неоткуда было взяться в стенах дворца, зазвучал в разуме Гарун-аль-Рашида. – Любой памятник, воспевающий любовь, должен остаться навеки и в памяти, и в камне…»
Халиф вздрогнул. То был теплый, нежный, любимый голос Ананке, покинувшей его первой. Или, быть может, таинственная наложница, о которой не помнили ни евнух, ни валиде-ханым, вовсе не покинула стен дворца?
Увы, ответа на этот вопрос у халифа пока не было. Однако теперь он более не боялся за свое душевное здоровье. «То ли я уже давно сошел с ума, то ли вовсе не безумен. Возможно, лишен разума мир вокруг меня, в котором нет места просто чувству и привязанности и все и везде измеряется лишь толщиной кошеля и громкостью слов…»
Тем временем визирь продолжал рассказ:
– Сады, великое творение строителей Вавилона, были четырехъярусными. Своды ярусов опирались на колонны, высотой семьдесят пять локтей. Платформы ярусов, сложенные из плоских каменных плит, были устланы слоем камыша, залитого асфальтом и покрытого листами свинца, чтобы вода не просочилась в нижний ярус. Поверх этого был насыпан толстый слой земли, достаточный для того, чтобы здесь могли расти большие деревья. Ярусы, поднимаясь уступами, соединялись широкими пологими лестницами, выложенными цветной плиткой.
Навуходоносор доказал свою любовь. Над стенами Вавилона, настолько широкими, что на них могли разъехаться две колесницы, поднималась зеленая шапка деревьев сада. С верхнего яруса, нежась в тенистой прохладе, слушая журчание водяных струй – рабы денно и нощно качали воду из Евфрата, – на многие фарсахи вокруг царица видела лишь скучную, плоскую землю своей державы. Кто знает, была ли она счастлива в этих садах?
– Быть может, она была счастлива. Ибо ее должна была согревать мысль о великом чувстве, какое к ней питал ее венценосный супруг…
– Ох, повелитель, – Абу-Аллам покачал головой. По стенам кабинета заплясали разноцветные блики от алмаза в его чалме. – Ты еще совсем молод, но уже выучился говорить глупости. Ибо ни одну женщину никогда подобная мысль не могла согреть надолго. Им всем, поверь мне, величайший из властителей, нужны доказательства. Не сотни и сотни мертвых камней и украшений в шкатулках, а нежное прикосновение руки, теплая ладонь на щеке, страстный поцелуй у окна опочивальни, благодарное пожатие пальцев при виде играющих детей. Знаки эти не столь дороги, но поистине драгоценны, ибо передают живое чувство…
Халиф молчал. Он пытался найти в своем сердце согласие с этими словами Абу-Аллама или несогласное отрицание. Пытался и не мог, ибо там было пусто. Темно и холодно, как в огромной пещере… Долгий путь выздоровления, похоже, едва начался. А потому слова визиря были лишь пустым звуком.
Должно быть, визирь догадался об этом. Или почувствовал, что слова его пропали втуне. А потому решил, что поучительная беседа о далеком и постороннем предмете, каким, несомненно, были эти самые чудеса света, халифу сейчас куда полезнее, чем громогласные восхваления или оглушительная тишина пустых покоев.
