Глазея на растревоженный муравейник, в который нежданно превратился прежде тихий разъезд, Петр Афанасьевич пропустил момент, когда к ним приблизился офицер. На его слегка обвисшей по краям фуражке дед в лунном свете разглядел изображение черепа с костями. Под сердцем кольнуло от неприятного предчувствия.
Солдат щелкнул каблуками и вытянулся. Офицер что-то резко спросил. Солдат ответил. Афанасич разобрал имя — «Фогель».
Офицер смерил русского презрительным взглядом, молча пожевал губами. Кинул руку к своей сдвинутой на поясе влево кобуре:
— Er wird schwatzen!
«О чем я буду болтать?» — успел удивиться Петр Афанасьевич, немного разбирающий гортанную речь оккупантов.
Потом прямо в лицо инвалиду треснул пистолетный выстрел.
* * *
Афанасич закричал и упал. С топчана на пол. Ошалело уставился на захлопнувшего за собой входную дверь свояка. Тот высоко поднял над собой керосиновую лампу и недоуменно таращился на своего родственника.
— Вы там совсем с глузду двинулись? — высунулась из-за занавески испуганная свояченица. — Я чуть не родила с перепугу.
— Приснится же такое, прости, Господи! — дед торопливо перекрестился. Зачем-то потрогал свое лицо.
— Тихо вы, — цыкнул свояк, приворачивая фитиль коптящей керосинки. — Эвона какие дела-то делаются. Немцы промеж себя лопочут, что наши под Сталинградом в наступление пошли.
— Бог им в помощь, — снова закрестился Афанасич.
— Немцам?
— Едрить их! Нашим, конечно!
— А ты чего орал-то? — поинтересовался свояк. — Я ж вроде не особенно громко дверью хлопнул. Или привиделось чего?
— Во-во, привиделось. Такие страсти, — всхлипнул Афанасич, но не стал ничего рассказывать. Вынул из кисета оставшуюся щепотку табаку, свернул цигарку? вышел на крыльцо. Морозец был знатный, но густые тучи наконец-то разошлись — в небе сияли необычайно крупные, яркие звезды.
* * *
С востока опять тянула поземка, взбивая густые хлопья снежной пыли над белыми просторами необъятной России. Солнце скрывали густые серовато-синие облака, и на утреннем небе все еще висел лунный полумесяц. В царящем вокруг мире снега и стужи он тоже казался обледенелым и безжизненным.
— Волшебная картина. Мистическая, — резюмировал капитан Рудольф Ланге, закуривая первую сигарету после завтрака. — Есть в ней что-то от незабвенного Вагнера, светоча нашей культуры.
— Угу, — поддакнул обер-лейтенант Эрих Бауэр, поежившись от холода. — Прямо декорация для «Полета валькирий». Снег, лед, ветер — чем не Нифльхейм из скандинавских сказок, которые так обожает наш фюрер? Хотя, по-моему, в Скандинавии не так холодно.
— В тридцатые годы мне случалось бывать в Швеции с родителями. Гораздо теплее.
— Эри, ты имеешь что-то против фюрера или скандинавских мифов? — Ланге нарочито сурово взглянул на приятеля.
— Конечно, нет, Руди, — выражение лица Бауэра стало постным. — Просто мне кажется жуткой несправедливостью, что этим прекрасным ноябрьским утром фюрер не может разделить с нами радость созерцания русского ледяного царства. Верю: он пришел бы в неописуемый восторг. А уж бравый вид германских солдат, замотанных во что попало и похожих на пингвинов-голодранцев, вообще привел бы его в восхищение.
— Восхищение чем? — счел нужным уточнить педантичный Ланге.
— Разумеется, нашей подлинно арийской морозоустойчивостью!
Офицеры помолчали, вглядываясь в снежную даль.
— Должно быть, мы здорово нагрешили, раз Господь засунул нас в эту дыру. — Каждое слово капитана сопровождалось облачком пара, далеко вылетающим изо рта.
— Это не дыра, это «но-гай-ски-е сте-пи», — сообщил приятелю Бауэр, выдержав полуминутную паузу.
Ланге с нескрываемым отвращением окинул взором расстилающийся до самого горизонта белоснежный ковер:
— Эри, всем в полку известно, какой ты везунчик и зазнайка. Признавайся: про «но-гай-ски стэ-пьи» ты сам придумал?
— Ничего подобного, — без тени смущения парировал Бауэр, — у меня в роте есть один хиви5, бывший учитель немецкого языка, вот он и просветил.
— С каких это пор ты. обер-лейтенант непобедимого вермахта и член НСДАП, стал верить этим русским унтерменшам6? — подначил товарища Ланге.
— С тех пор, как они остановили наш натиск под Москвой в сорок первом, — отрезал Бауэр. — Впрочем, культуры русским, несомненно, не хватает. Дикий народ.
Промчавшийся мимо рассыльный сообщил, что командир полка требует всех офицеров к себе. Вот и закончилась передышка...
Две недели тому назад русские штурмовики сожгли девятитонный штабной фургон «Магирус», так что теперь походный штаб 15-го моторизованного полка представлял собой весьма странное зрелище. Фактически, это была вырытая в глубоком сугробе и накрытая сверху брезентовым тентом траншея. С одной ее стороны был узкий вход, с другой же торчала тупая морда бронетранспортера. Двигатель машины мерно рокотал на нейтральной передаче. От нагревшегося капота несло чем-то горелым, зато температура под тентом была значительно выше, чем снаружи. По крайней мере, в штабе можно было снять перчатки, не опасаясь отморозить пальцы.
Свет фар бронетранспортера заменял люстру, придавая происходящему цирковую гротескность.
— Господа, — голос полковника был мрачен, если не сказать, зловещ, — как известно, вчера, 19 ноября 1942 года, русские крупными силами перешли в наступление севернее Сталинграда. Сегодня в восемь утра, после артподготовки, Советы танками и пехотой проломили оборону румын южнее города и устремились на северо-запад. Таким образом, наша застрявшая в Сталинграде 6-я армия охватывается силами противника сразу с двух сторон. Если подвижные части русских будут продолжать свое движение в прежнем темпе, то через день-два они займут наши переправы через Дон у Калача. Вся 6-я армия и часть 4-й танковой армии попадут в «котел». Во избежание этого командир 4-й танковой генерал-полковник Гот отдал приказ нашей 29-й моторизованной дивизии развернуться фронтом на юго-восток и нанести контрудар по наступающим силам противника. Наша задача: отбросить русских на исходные позиции и не допустить прорыва их танков к Калачу. Из-за погоды помощи от люфтваффе ждать не приходится. Господа, нам предстоит встречный бой. Выступаем в десять тридцать. Впереди пойдет танковый батальон, за ним — мы, мотопехота. На этом у меня все. Разойтись!
Ветер, снова ветер... Он выжимал слезы из глаз, забивал ноздри и рот снегом. Видимость была отвратительной, но это не мешало 29-й моторизованной продвигаться вперед. Если бы не снегопад, то отдохнувшая и пополненная за время длительного стояния в тылу дивизия представляла бы собой величественное зрелище. Пять десятков панцеров 129-го танкового батальона широким клином вспарывали белую целину. По флангам торопилась самоходная артиллерия. В центре по сугробам, как по белым волнам, плыли полугусеничные БТР моторизованных полков. Замыкала шествие колонна тягачей с буксируемыми пушками. Воплощенная мощь великой державы, олицетворение превосходства немцев над дикими восточными племенами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
