class="p1">Я глянул на ошалевшего от всего происходящего Бодрых. Тот так и сидел под стенкой, уставившись на меня дурными глазами.
— Ты… Ты кто, мля такой⁈ — Изумленно простонал он.
Валявшийся до этого на полу Сеня уже отполз к двери. Он торопливо поднялся и тут же пулей выскочил из туалета, оставив дверь нараспашку.
— Успокоился, сука? — Проигнорировав слова Бодрых, зло сказал я Сергею.
— Да! Да! Только отпусти!
— Взбрыкнешь — зубы повыбиваю.
— Не надо! Я не… Ничего… — торопливо залепетал сержант, чувствуя, как неудачно выгибается его палец.
Я отпустил, встал. Сергей медленно поднялся на четвереньки, глянул на Бодрых, а потом быстро убежал вслед за Сеней Лопиным.
— А ты че расселся, козлина? — Глянул я на Бодрых.
Тот неуклюже встал, поковылял прочь. Бросил на меня перепуганный взгляд, а потом быстро исчез в дверном проеме.
— Ты как? — Спросил я, поднимая Мамаева с пола.
Тот с трудом встал, заохал, держась за спину, и потому тут же опустился на плитку.
— Подожди… — хватая ртом воздух, пролепетал он, — сейчас-сейчас… Болит…
С этими словами Федя отлез и сел, припав спиной к стене. Я устало опустился рядом. Глянул на оставленную нараспашку дверь.
— Надо идти… Они ж сейчас еще кого-нибудь позовут… — Проговорил Мамаев испуганно.
— Не позовут. В казарме нет старослужащих. Новички одни. Видал? Они даже Сеню подговорили влезть в наши разборки.
— А как же другие сержанты?
— Кажется мне, что другие Бодрых не очень жалуют.
Мамаев откинул голову, прислонился к плитке затылком, а потом истерически рассмеялся.
— Первый раз… — Выдохнул он.
— Чего, первый раз?
— Первый раз в жизни дерусь.
— Ну что ж, с почином, — улыбнулся я.
Федор снова рассмеялся, покачал головой, но тут же скривился от боли.
— Никогда б подумать не мог, что буду с кем-то драться! Всю жизнь я и мухи не обидел! Мама с детства твердила: драться нехорошо! Нельзя!
— Драться нехорошо, — согласился я. — Но иногда приходится.
— Это уж точно… — разулыбался Мамаев.
Потом улыбка медленно сошла с его губ, и Федя затих. Посерьезнел.
— Прости, Саша, — вдруг заговорил он. — Прости, что я тебя вот так предал. Ты за меня с самого первого дня… А я…
Я промолчал, глядя себе под ноги.
— Прости, — продолжал Мамаев, — Испугался я. Думал, что станут они меня бить, если не соглашусь.
— Они стали бы.
Мамаев снова затих. Помолчал пару мгновений. Потом заговорил:
— Мне сейчас кажется, что я уже никогда в жизни драки не побоюсь. Будто бы что-то в мозгу щелкнуло.
— Ты себя переборол, Федя. Молодец. На службе так еще не раз придется и не два. К такому надо привыкнуть.
— Перебарывать себя?
— Да.
— Я постараюсь, — Мамаев глянул на меня.
Лицо его будто бы ожесточилось. Показалось мне, что детских черт на нем поубавилось. Стало оно серьезнее и даже немножко грубее. Решительнее. Глаза же его показывали совсем иные чувства. Это было искреннее восхищение, с которым он на меня смотрел.
— Я бы хотел быть таким, как ты, Саша, — отвернулся Мамаев вдруг. — Смелым, сильным. Несгибаемым. Что б в любой беде головы не терять.
«Ох, Федя, — подумалось мне. — Знал бы ты, сколько солоно придется хлебнуть, чтобы приобрести такое же отношение к жизни. Мало кому я пожелаю пройти через то, через что прошел я. Тебе тоже не желаю».
— Служба тебя многому научит, — сказал я. — Вон, смотри, в армии только второй день, а ты уже сержантов бьешь. Че ж будет на второй неделе?
— Побью какого-нибудь капитана, — рассмеялся Мамаев.
— Боже упаси, — по-доброму хмыкнул я.
Еще с полминуты, посидели мы молча. Я хлопнул себя по колену, принялся подниматься.
— Ну лады. Пойдем спать. Дневального Бодрых, видать, подговорил. Напугал, как тебя. Но если прапор щас проснется, начнется у нас свистопляска.
— Ну да, надо, — нахмурил брови Мамаев, — не хотелось бы попасться.
Он тоже с трудом встал, покривился от боли в спине.
— Зараза. Больно приложили.
— Ниче, пройдет.
— Кстати, Саша.
— М-м-м?
— А ты где так драться научился? — Спросил с интересом Федя, — я не раз видал, как пацаны в школе дрались…
На миг Мамаев замолчал и смутился. Показалось мне, что вспомнил он, как в школе его задирали какие-нибудь хулиганы, а ответить он боялся. Теперь, видимо ему самому стало за себя стыдно, что не решался он дать сдачи.
— В общем, дрались они не так, как ты. Вообще, абы как, как выходило. А ты прям так этих троих приложил, будто понимал, как это правильно делать надо. Будто…
Мамаев заглянул мне в глаза и продолжил:
— Будто ты специально этому учился.
Я улыбнулся. Потом слукавил:
— Карате.
— Карате? — Приподнял брови Мамаев.
— Ага. Слушай, а мне ты можешь как-нибудь показать пару приемов? Научи меня драться так же.
— У нас будут занятия по рукопашному бою, Федя. Там тебя и научат.
— А… Прям как ты, научат драться?
«Нет, прям как я, не научат, — подумалось мне, — потому что война — был мой учитель.»
Пусть в Афгане рукопашные схватки были редкостью, но десантникам, все же не раз и не два приходилось в них вступать. И наши, и духи, часто избегали рукопашной. Полагались на стрелковое да артиллерию, какая была под рукой.
Но когда ты в воздушном десанте и скачешь по горам и тесным ущельям, всякое бывает. Иногда приходится сойтись с врагом, как это можно выразиться, перефразировав старую фразу: «на длину штык-ножа».
Пусть рукопашные и были редкостью, а боец, иной раз мог всю войну пройти, ни разу в такой не поучаствовать, но если и были, то отличались они особой жестокостью. Что мы духов, что они нас, «шурави» — все рвали друг друга чуть не зубами. Рвали, чтобы выжить в рукопашном бою. А те, кто рвал, чтобы отомстить, дрались еще злее. Я мстил.
Пережив такое, драка в туалете с зазнавшимися дедами казалась детским утренником в яслях.
— Нормально научат, — проговорил я с доброй улыбкой. — Тебе хватит.
— Ну… Ну тогда хорошо…
Отдышавшись после драки, мы с Мамаевым пошли на выход, чтобы вернуться в расположение. Не успели мы покинуть уборную, как в дверях появился
