Какое прозаическое слово!
«Вот что чувствуют обыватели», – сухо сказал себе Ла Вей. Ему это было не по нраву. Но он не знал, что с этим делать: заглушить это чувство настойкой опия или лишить себя чувствительности с помощью чая из ивовой коры? Принц не мог убедить себя в необоснованности своей ревности. Он не мог застрелить ее или уплыть от нее под парусами.
Ревность каким-то особым образом досаждала ему. А он-то был уверен, что может противостоять таким вещам.
Похоже, в какой-то момент он просто оцепенел. Но теперь, когда его чувства стали просыпаться, именно ревность первой заявила о себе. Неужели не будет конца испытаниям, обрушившимся на него?
Миссис Фонтейн сейчас так много знает о нем, хотя сама ни разу не обмолвилась, что же для нее важнее всего на свете.
Принц фыркнул. «Ты смешон, Филипп!» – сказал он себе.
Впрочем, возможно, задето всего лишь его тщеславие. Возможно, он начал воспринимать миссис Фонтейн как вещь, принадлежащую ему.
Вероятно, ему скучно. В других обстоятельствах мужчина с его статусом не увлекся бы собственной экономкой, пусть даже такой привлекательной, как она. Хорошеньких служанок полно во всех домах, они соблазняют наследников и становятся причиной множества бед.
Слишком много времени он провел в уединении, слишком долго был оторван от реального мира, в котором много красивых, очаровательных женщин, однако ни одна не заставляла его пульс биться быстрее, не вызывала у него искушения бросаться вещами в припадке раздражения…
Настало время взять ситуацию под контроль.
И Ла Вей машинально, словно ухватившись за спасательный круг, позвонил в звонок.
– Спасибо, что пришли, – небрежно бросил принц, когда Элайза вошла в его кабинет.
– Так я обычно и поступаю, когда вы вызываете меня звонком.
Она шутит или пытается шутить? Правда, ее шутка прозвучала так же натянуто, как и его приветствие. Они внезапно стали незнакомцами.
Филипп почувствовал себя нескладным мальчишкой и никак не мог придумать, что же сказать.
– Я еще раз хочу извиниться за то, что вы стали свидетелем… некрасивого инцидента с Долли Фармер. – Элайза решилась нарушить неловкое молчание. – Я осмотрела ее чемодан. Больше она ничего не украла.
– Я ничуть не жалею о том, что стал свидетелем этой сцены, – признался принц. – Теперь я больше знаю о чуде, которое вы сотворили с прислугой. Правда, не думаю, что мне удалось до конца распознать причину проблемы.
– Это не было чем-то…
Ла Вей яростно тряхнул головой.
– Нет, было, всем было! – воскликнул он. – Видите ли, всю свою сознательную жизнь, в каждом доме, где я жил, я никогда не видел бóльшую часть слуг. Их начинаешь замечать только тогда, когда они не выполняют свою работу должным образом. Они были чем-то вроде системы кровообращения дома. А вы стали сердцем этой системы.
Эти слова вырвались у принца, прежде чем он успел разумом остановить их, и несколько мгновений они пульсировали в воздухе, как настоящее сердце.
Глаза Элайзы расширились от изумления.
– Как я уже говорил вам, мне доводилось увольнять прислугу, но я никогда не увольнял таких крупных слуг, как Долли Фармер, – поспешно и почти взволнованно добавил Филипп.
Элайза сочувственно улыбнулась. Но лишь на миг. Она была не в состоянии переносить напряжение оттого, что оставалось невысказанным. Они оба избегали говорить о том, что стало причиной его звонка, и оба понимали это.
Ла Вей откашлялся:
– Кажется, я теперь понимаю, откуда вы черпаете отвагу, миссис Фонтейн. Матери бывают очень сильны.
Так оно и есть.
Элайза замерла. Она изо всех сил пыталась взять себя в руки.
– Ваш сын… Его зовут Джек, не так ли? – тихо спросил Ла Вей.
– Вообще-то Джон. Но мы с ним решили, что Джек лучше.
– Ну да, это же имя героя сказки о Джеке и бобовом стебле.
– Да, – кротко ответила Элайза. Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. – Лорд Ла Вей, я еще раз прошу прощения за то, что он вас побеспокоил. Джек не должен был бродить по дому. Вероятно, мне следовало рассказать вам о… Я не хотела, чтобы он…
– Элайза…
Она замолчала. Удивленная тем, принц назвал ее по имени, и его тоном – нетерпеливым, теплым.
Они позволили ее имени повисеть в воздухе, спокойно наслаждаясь его звенящим звучанием.
Элайза нежно улыбнулась в благодарность ла Вею.
Проще думать о балах и красивых женщинах, об Александре, флирте и кутежах, когда Элайза не стоит напротив. Но эти вещи стали казаться ему ненужными, не принадлежащими больше к реальному миру, хотя, по правде говоря, здравый смысл подсказывал, что он должен чувствовать себя иначе.
И все же он чувствовал себя значительно лучше, когда она находилась рядом.
– У Джека хорошие манеры, несмотря на то, что он чрезвычайно разговорчив, – ласково поддразнил принц Элайзу. – Умный мальчуган, это сразу видно. Пошел в свою маму.
Элайза так и засияла.
– Благодарю вас. Я очень стараюсь. Он обычно проводит время в доме священника. Преподобный Силвейн занимается воспитанием Джека и Лайама Плама, местного паренька, а также еще нескольких мальчиков из бедных семей. Между нами, если повезет, Джек, когда вырастет, не будет ни невежей, ни глупцом. Надеюсь, когда-нибудь он овладеет профессией, которая ему понравится. Пока что он мечтает звонить в церковный колокол.
– Он еще хочет иметь льва! И лошадь…
– Верно.
– Джек может ходить по всему дому, ради Бога. Знаете, я люблю детей. Честность, невинность, необузданность и остроумие сочетаются в них с непредсказуемостью, которой отличались все любимые мной люди.
Довольная, Элайза снова засмеялась.
Он мог бы стоять тут целый день и говорить что угодно, лишь бы она смеялась.
– Если ненастная погода сохранится, отправьте его ко мне. Я покажу Джеку глобус… – Ла Вей пальцем нарисовал в воздухе круг, – и расскажу о географии, если ему станет интересно. Потому что я, как и вы, люблю делиться знаниями, к тому же я много путешествовал… А еще мы могли бы повесить гамак. Но это в ясные дни.
Элайза продолжала улыбаться.
– Вы слишком добры, милорд, я знаю, что Джеку ваше предложение понравится. Благодарю вас.
Принц просто кивнул в ответ.
Вопрос, который ему хотелось задать, – и она знала об этом, – висел в воздухе, почти такой же осязаемый, как обещанный ла Веем гамак.
Он боялся произнести свой вопрос вслух, как человек боится сделать первый робкий шаг после растяжения лодыжки.
И все же принц заговорил о том, что его волновало. Он начал как можно более небрежным тоном, но зная, что они оба ждут этого разговора, понял, что слова прозвучат фальшиво, как в какой-то развязной пантомиме.
– Отец мальчика?…
Ее лицо тут же приняло безучастное выражение. Но было понятно, что Элайза задумалась над ответом. А это означало, что всей правды он не узнает.
– Он ушел, – коротко сказала она.
– Ушел?
– Да. Шесть лет назад.
«Ушел» – это слово заменило какое-то другое, неудобное для нее слово. Ушел в загробную жизнь? Или в Лондон? Может, в Африку? Она вдова? Почему ему так важно знать это?
Нет, не важно. Ему это не нужно. Это не должно иметь для него значения.
«Держи себя в руках, наконец», – сказал принц себе.
– Понятно, – произнес он вслух, хотя ничего ему понятно не было. – Миссис Фонтейн, – быстро добавил он, – я вызвал вас звонком, потому что решил, что настало время устроить бал, о котором мы говорили раньше. Точнее, даже не бал, а ассамблею с танцами, потому что бал в этом доме – слишком претенциозно. Думаю, мы подадим этот безвкусный напиток, который так нравится женщинам, – ратафию. Может, еще сандвичи и те яства, которыми людям нравится лакомиться на балу. Принесем какие-нибудь растения. Пьяные смогут освобождать в цветочные горшки содержимое желудка, влюбленные – прятаться за ними, ну что-то вроде этого. Понадобятся еще цветы и праздничные украшения, если их можно где-то раздобыть. Думаю, если вы смогли одеть лакеев в ливреи, то украшения уж точно найдете. Может, недели через две? В загородных имениях особенно нечем заняться, так что, пожалуй, все с радостью примут мое приглашение.
