друг с другом, должны продавать свой труд собственникам-работодателям. Лингет презирал утверждения физиократов о том, что освобождение экономики от государственного контроля автоматически приведет к процветанию; напротив, это ускорит концентрацию богатства; цены будут расти, а заработная плата отставать. Контроль цен со стороны богатых увековечивает рабство наемного работника даже после того, как рабство «отменено» законом; «все, что они [бывшие рабы] приобрели, — это постоянный страх голодной смерти, несчастье, от которого их предшественники в этом низшем слое человечества были по крайней мере избавлены»;60 Рабы жили и питались круглый год; но в бесконтрольной экономике работодатель волен бросить своих работников в нищету, когда он не может извлечь из них никакой выгоды; тогда он делает попрошайничество преступлением. Против всего этого, считал Лингет, нет иного средства, кроме коммунистической революции. В свое время он не рекомендовал ее, поскольку она скорее приведет к анархии, чем к справедливости, но он чувствовал, что условия для такого восстания быстро формируются.
Никогда еще нужда не была более всеобщей, более убийственной для класса, который на нее обречен; никогда, возможно, среди видимого процветания Европа не была так близка к полному перевороту…Мы достигли, прямо противоположным путем, именно той точки, которой достигла Италия, когда война рабов [под предводительством Спартака] залила ее кровью и принесла огонь и резню к самым воротам хозяйки мира».61
Революция пришла в его время, несмотря на его советы, и отправила его на гильотину (1794).
Аббат Габриэль Бонно де Мабли сохранил голову, умерев за четыре года до революции. Он происходил из известной семьи в Гренобле; одним из его братьев был Жан Бонно де Мабли, у которого Руссо останавливался в 1740 году; другим — Кондильяк, который произвел сенсацию в психологии. Другой знаменитый родственник, кардинал де Тенсин, пытался сделать из него священника, но Габриэль остановился на мелких орденах, посещал салон госпожи де Тенсин в Париже и поддался философии. В 1748 году он поссорился с кардиналом и ушел в научную отставку; после этого единственными событиями в его жизни стали его книги, все из которых были когда-то знамениты.*
Семь лет, проведенных в Париже и Версале, дали ему знания о политике, международных отношениях и человеческой природе. В результате получилась уникальная смесь социалистических устремлений с пессимистическими сомнениями. Мабли настаивал (вопреки Макиавелли), что те же моральные нормы, которые применяются к отдельным людям, должны применяться и к поведению государств, но он признавал, что для этого потребуется система международного права, имеющая обязательную силу. Подобно Вольтеру и Морелли, он был теистом без христианства, но считал, что мораль невозможно поддерживать без религии сверхъестественных наказаний и наград, поскольку большинство людей «обречены на постоянное младенчество своего разума».62 Он предпочитал стоическую этику этике Христа, а греческие республики — современным монархиям. Он был согласен с Морелли в том, что пороки человека проистекают не из природы, а из собственности; это «источник всех бед, от которых страдает общество».63 «Страсть к обогащению заняла все большее место в человеческом сердце, заглушая всякую справедливость»;64 И эта страсть усиливается по мере роста неравенства состояний. Зависть, стяжательство и классовое разделение отравляют естественное дружелюбие человечества. Богатые умножают свою роскошь, бедные опускаются до унижения и деградации. Что толку в политической свободе, если сохраняется экономическое рабство? «Свобода, которой, как думает каждый европеец, он пользуется, — это всего лишь свобода покинуть одного хозяина и отдаться другому».65
Насколько счастливее и прекраснее были бы люди, если бы не было моего и твоего! Мабли считал, что индейцы были счастливее при иезуитском коммунизме в Парагвае, чем французы его времени; что шведы и швейцарцы той эпохи, отказавшиеся от стремления к славе и деньгам и довольствовавшиеся умеренным достатком, были счастливее англичан, завоевывавших колонии и торговлю. В Швеции, утверждал он, характер был в большем почете, чем слава, а скромное довольство ценилось выше большого богатства.66 Настоящей свободой обладают только те, кто не стремится быть богатым. В обществе, за которое ратовали физиократы, не было бы счастья, потому что люди всегда были бы охвачены желанием сравняться в имуществе с теми, кто более обеспечен, чем они сами.
Таким образом, Мабли пришел к выводу, что коммунизм — единственный общественный строй, который будет способствовать добродетели и счастью. «Установите общность благ, а затем нет ничего проще, чем установить равенство условий и утвердить на этом двойном основании благосостояние человека».67 Но как можно установить такой коммунизм, когда люди настолько испорчены, как сейчас? Тут скептик Мабли поднимает голову и с отчаянием признает, что «никакая человеческая сила сегодня не сможет восстановить равенство, не вызвав больших беспорядков, чем те, которых хотел бы избежать».68 Теоретически демократия великолепна, но на практике она терпит крах из-за невежества и корыстолюбия масс.69 Все, что мы можем сделать, — это рассматривать коммунизм как идеал, к которому цивилизация должна постепенно и осторожно двигаться, медленно меняя привычки современного человека от конкуренции к сотрудничеству. Нашей целью должно быть не увеличение богатства, и даже не увеличение счастья, а рост добродетели, ибо только добродетель приносит счастье. Первым шагом на пути к лучшему правительству должен стать созыв Генеральных штатов, которые должны разработать конституцию, предоставляющую верховную власть законодательному собранию (это было сделано в 1789–91 годах). Следует ограничить площадь земель, которыми владеет один человек; крупные поместья должны быть разбиты, чтобы распространить крестьянское землевладение; необходимо строго ограничить наследование богатства; запретить «бесполезные искусства», такие как живопись и скульптура.
Многие из этих предложений были приняты во время Французской революции. Собрание сочинений Мабли было опубликовано в 1789 году, в 1792-м, в 1793-м; а в книге, опубликованной вскоре после революции, Гельвеций, Мабли, Руссо, Вольтер и Франклин в таком порядке названы главными вдохновителями этого события и истинными святыми новой диспенсации».70
VI. КОРОЛЬ
Людовик XV, насколько он их знал, улыбался этим коммунистам, как ничтожным мечтателям, и дружелюбно переходил от кровати к кровати. При дворе продолжались безрассудные азартные игры и экстравагантные проявления; принц де Субиз потратил 200 000 ливров, чтобы развлечь короля в течение одного дня; каждый «прогресс» его величества в одном из его загородных мест обходился налогоплательщикам в 100 000 ливров. Полсотни сановников имели свои гостиницы, или дворцы, в Версале или Париже, а десять тысяч слуг с гордостью трудились, чтобы удовлетворить потребности
