Читаем без скачивания Смертная чаша весов - Энн Перри

Сказав это, Рэтбоун удовлетворенно отметил, как его собеседница сморгнула от отвращения.

— Но, если это даже и подтвердит нашу теорию, Гизела остается единственным человеком, который не имеет никакого отношения к отраве из тиса! — продолжил он. — Она ни разу за все время болезни Фридриха не покинула его комнату. И ради всего святого, мадам, если вы считаете, что он был убит в силу политических причин, так заявите же об этом во всеуслышание! Не жертвуйте своей репутацией, обвиняя в убийстве единственного человека, который не может быть в этом виноват, и действуйте во имя восстановления справедливости.

— Что же вы предлагаете? — спросила Зора голосом, слегка хриплым от усилия говорить беспечно. — Сказать, что я обвиняю Клауса фон Зейдлица? Но он невиновен!

Она все еще стояла перед камином. Огонь отбрасывал красные отблески на ее юбку. За окном начинало темнеть.

— Вы знаете, что это не Клаус, — сказал Оливер и внезапно ощутил прилив надежды. — Тогда возьмите назад обвинение, но мы будем продолжать расследование, чтобы найти доказательства для представления дела в полицию. Скажите правду! Скажите, что вы убеждены в факте убийства, но не знаете, кто убил. И что упомянули имя Гизелы с одной только целью: заставить прислушаться к вам и начать расследование. Извинитесь перед нею. Скажите, что теперь вы осознали, как были не правы, подозревая ее, и выразите надежду на то, что она простит вам ошибочное суждение и вместе с другими сделает все возможное для обнаружения истины. В этом она вряд ли сможет вам отказать! Иначе дело будет выглядеть так, словно она действительно соучастница в преступлении. Я напишу вам черновик заявления.

— Нет, не напишете! — яростно отрезала Зора, и глаза ее засверкали. — Мы пойдем в суд на прежних основаниях.

— Но мы не должны этого делать! — возмутился адвокат.

Почему эта женщина так тупа и несговорчива?! Она только причиняет себе лишнюю боль….

— Монк узнает все, что сможет, — добавил Оливер.

— Хорошо. — Фон Рюстов круто повернулась и стала смотреть в окно. — Тогда скажите, чтобы он узнал все к началу процесса — нам надо иметь свидетельства в мою пользу.

— Он может не успеть.

— Тогда скажите ему, чтобы поторопился.

— Возьмите назад обвинение против Гизелы! — настойчиво повторил Рэтбоун. — Тогда процесс не состоится. Она может потребовать возмещения за моральный ущерб, но я подам встречное заявление с вашей стороны, так что…

Женщина резко дернулась и сверкнула глазами в его сторону.

— Вы отказываетесь принять мои указания, сэр Оливер? Я употребила правильный термин? Указания!

— Но я пытаюсь дать вам совет, — сказал юрист в отчаянии.

— А я слышала ваш совет и отклонила его, — перебила графиня с ожесточением. — Я, очевидно, не в силах заставить вас понять следующее: я уверена, что это Гизела убила Фридриха, и не собираюсь обвинять еще кого-то в угоду вашему хитроумному плану. Между прочим, я не думаю, что такой план сработал бы.

— Но она его не убивала! — сказал Оливер громче и пронзительнее, чем желал бы. Однако Зора уже довела его до изнеможения. — Вы не можете доказать то, чего не было. И я не хочу быть с вами заодно и пытаться это сделать.

— Но я уверена, что это было, — твердо ответила фон Рюстов, выражая всем своим видом решительность и несгибаемость. — И ваша должность, по-моему, — быть не судьей, а консультантом. Не так ли?

Рэтбоун глубоко вздохнул.

— Мой долг — сказать вам правду, которая состоит в следующем: если Фридрих был действительно убит отравой из листьев тиса, тогда Гизела — единственный человек из всех, чьи поступки могут быть прослежены ежечасно, и поэтому с уверенностью можно утверждать, что убила не она.

Зора несговорчиво смотрела на адвоката, высоко подняв голову. Но ей нечего было противопоставить его логике. Ее защитник одержал победу в споре, и ей невольно приходилось признать его победу.

— Если вы хотите отказаться от ведения дела, сэр Оливер, я вас освобождаю, — сдалась она. — Вам не надо беспокоиться о том, что ваша честь будет запятнана. Я, видимо, ждала от вас большего, чем вы можете дать.

Юрист почувствовал невероятное облегчение и сразу же устыдился этого.

— А что вы собираетесь предпринять? — спросил он уже гораздо мягче. Напряжение его спало, чувство обреченности медленно уходило, но вместо этого все ощутимее заявляло о себе чувство поражения, словно он утрачивал какую-то возможность. Более того, он ощутил одиночество.

— Если вы рассматриваете ситуацию так, как вы сейчас объяснили мне, то, значит, любой другой защитник такого же профессионального мастерства и с подобным же чувством чести, как у вас, отнесется к делу точно так же, как вы, — ответила Зора. — Он даст мне такой же совет. И мне придется дать ему тот же ответ, что и вам, и все кончится ничем. Существует лишь один человек, верящий в необходимость довести мое дело до конца.

— Кто же это? — удивился Рэтбоун. Он не мог и представить, кто бы на это согласился.

— Я сама, конечно.

— Но вы не можете представлять в суде собственные интересы, — возразил Оливер.

— Однако у меня нет никакого другого удовлетворяющего меня выбора.

Фон Рюстов пристально вглядывалась в юриста с легкой улыбкой, в которой были ирония и насмешка, хотя за всем этим притаился страх.

— В таком случае я буду снова представлять ваши интересы, если вы, разумеется, не против, — ответил ей адвокт.

Он ужаснулся, услышав свои слова. Это было крайне рискованно! Но он не в состоянии был предоставить Зору ее собственной судьбе, даже если она очертя голову неслась к погибели.

Графиня улыбнулась, на этот раз печально и с невыразимой благодарностью.

— Спасибо, сэр Оливер.

— И это было крайне неумно с твоей стороны, — серьезно и мрачно сказал Генри Рэтбоун. Он стоял в гостиной своего дома, облокотившись на каминную доску. Французское окно, выходящее в сад, было плотно закрыто, а в камине пылал веселый огонь. Однако вид у Генри был невеселый. Оливер только что сказал ему о своем окончательном решении защищать Зору, несмотря на ее категорический отказ отозвать обвинение против Гизелы или пойти на какие-то уступки здравому смыслу, хотя бы в интересах спасения своей репутации в глазах общества и, возможно, в интересах финансового спасения тоже.

Адвокату не хотелось повторять все подробности их спора. Теперь, когда уже прошло некоторое время, его поведение могло показаться поспешным, неразумным и подчиненным в гораздо большей степени эмоциям, чем рассудку — качество, которое он так порицал в других…

— Не вижу для себя никакой иной достойной альтернативы, — сказал Оливер упрямо. — Я просто не могу бросить ее на произвол судьбы! Она поставила себя в крайне уязвимое положение.

— И ты себя вместе с нею, — добавил его отец.

Он вздохнул и отошел от огня, который стал причинять ему некоторое неудобство, сел и достал из кармана домашней куртки трубку. Постучав ею о решетку и вытряхнув пепел, снова наполнил чашечку табаком, сунул чубук в рот и закурил. Трубка почти сразу же погасла, но Генри как будто и не заметил этого.

— Нужно поразмыслить, как можно выйти из такой ситуации с минимальным ущербом. — Он пристально взглянул на Оливера. — Мне кажется, ты и представления не имеешь, как глубоко в таких случаях бывают затронуты чувства людей.

— Ты имеешь в виду обвинение в клевете? — удивился его сын. — Сомневаюсь. А кроме того, если будет доказан факт убийства, действия Зоры до некоторой степени станут оправданными в глазах общественного мнения. — Он расположился в своем обычном кресле по другую сторону камина и теперь устраивался в нем поудобнее. — Полагаю, именно в этом направлении я должен действовать: незамедлительно доказать, что преступление было совершено, что тут замешаны политические мотивы. Тогда обвинение Зоры против Гизелы будет проигнорировано.

Юрист немного воодушевился при этих словах. Такая позиция открывала возможность для разумного ведения процесса. Перед ним уже не стояла глухая, непробиваемая стена, как несколько минут назад.

— Нет, я имел в виду не упреки в клевете, возведенной Зорой на Гизелу, — ответил Рэтбоун-старший, вынув трубку изо рта, но не заботясь о том, чтобы опять зажечь ее. Он держал ее за чашечку и действовал чубуком, как указкой. — Я имел в виду то, что вы бросаете вызов предвзятым представлениям, сложившимся у публики, о некоторых людях и событиях; вызов их убеждениям, которые составляют часть их мировидения и определяют для них ценности жизни. Если вы заставляете людей слишком быстро менять свои представления, они не могут примериться к новым и все упорядочить в сознании и поэтому будут упрекать вас за причиненное неудобство, за смятение в умах и утрату душевного равновесия.