Севка несколько раз повторил свою биографию, подробно изложил, каким стал Харьков, честно рассказал о том, что стало с компартией и социализмом, о войне рассказал все, что смог вспомнить, о Дне Победы, о Сталинграде, о высадке союзников в Нормандии в сорок четвертом…
Комиссар слушал, не перебивая, изредка делал какие-то пометки в записной книжке, и по выражению его лица нельзя было понять – верит он или нет.
На стене над дверью висели часы.
Севка мог видеть, сколько времени продолжалось избиение, и от этого становилось еще хуже. И мог засечь, сколько именно времени длился допрос. Били его два часа, допрашивали – три. Потом комиссар вышел, Севке принесли еду – очень неплохой борщ, картошку с котлетой, компот или морс. И Севка подумал, что это – хороший знак.
Сейчас он поест и разговор – разговор! – продолжится.
Но когда Севка, которого выводили в туалет, вернулся, то ни стола со стульями, ни комиссара в комнате не было. А был тот самый улыбчивый массажист.
Ночью Севка не спал, тихонько подвывал, пытаясь унять боль в теле, кусал губы, чтобы не разреветься в голос. Все происходящее было несправедливым и нечестным. Он ведь не врал. Он говорил правду, все, что мог вспомнить. И честно предупреждал, где мог напутать.
Про Перл-Харбор он вспомнил, но забыл точную дату и выкрутился, сообразив, что японцы бомбили американскую базу в первое воскресенье декабря. По фильму вспомнил и сообразил. Сталинград был зимой, это он тоже помнил по хронике. А Курская дуга – летом.
На второй день он спохватился и вспомнил о Власове. И рассказал, насколько помнил подробно, о Русской освободительной армии. Каким-то чудом вытащил из памяти рассказы Богдана о войне, о Курчатове вспомнил из курса школьной физики, о Королеве и о двенадцатом апреля, кажется, шестьдесят третьего года, о Хиросиме и Нагасаки вспомнил и о том, что бомбить их будут уже в самом конце войны – в сорок пятом.
На третий день его охватили злость и безысходность. Как бы он ни насиловал свою память, как бы ни выворачивал ее наизнанку, все шло по заведенному распорядку – побои, допрос, побои, бессонная ночь, и снова по кругу.
Севку начинало трясти только от мысли о неизменной улыбке на губах массажиста, сердце начинало колотиться как бешеное, когда в замке его камеры поворачивался ключ и на пороге появлялся Горилла или Дятел.
На четвертый день обработки Севка попытался спрятаться под кровать, когда за ним пришли. Понимал, что выглядит нелепо и по-идиотски, но ничего не мог с собой поделать, визжал и цеплялся руками за ножку металлической койки.
На допросе он стал жаловаться комиссару на то, что больно и страшно. Стал просить, чтобы тот вмешался и заступился. В сознании у Севки отчего-то комиссар и массажист стали антагонистами: массажист мучил его не по приказу комиссара, а по собственной воле и по собственному желанию, сволочь, а комиссар мог этого не знать. Или знал о побоях, но не ведал, насколько это больно и страшно. Нужно было только объяснить. И убедить. И уговорить.
Комиссар кивнул, выслушав, и продолжил допрос. А Севка ждал с надеждой, что после допроса все будет по-другому. Когда массажист выдавал ему вечернюю порцию боли, Севка решил, что тот просто не послушал комиссара. Или тот по какой-то причине не успел его предупредить. Но вот завтра с утра…
Утром он попытался упросить своего мучителя, сорвался в крик, угрожал всеми мыслимыми и немыслимыми карами, но тот лишь кротко улыбался и продолжал работать.
Это не могло продолжаться вечно.
Севка понял это ясно вечером пятого дня. Он сходит с ума, понял Севка. И ничего этот комиссар не собирается делать, ему не нужно защищать Севку. Никто не станет защищать слабака и размазню, превратившегося в хнычущее дерьмо.
На шестой день Севка встретил конвоиров безучастным взглядом, с кровати сам не встал, но когда его подняли – не сопротивлялся. Его вывели из комнаты, повели по коридору, Севка плелся, опустив голову и что-то еле слышно бормоча себе под нос.
Конвоиры привязали к крюку его руки и вышли.
Севка стал напевать «В траве сидел кузнечик…», время от времени хихикая и всхлипывая. На пришедшего массажиста он даже не взглянул, не дернулся и не закричал. Из уголка рта у Севки показалась тонкая ниточка слюны.
Когда массажист приблизился, Севка мельком, исподлобья, глянул на него и что-то простонал. На светлых парусиновых брюках Севки проступило пятно. Запахло мочой.
Массажист покачал головой, вздохнул и…
Севка ударил ногами. Не обращая внимания на боль в запястьях, повис на веревке и ударил двумя ногами по челюсти, снизу вверх.
Мужчина отлетел к стене, упал и замер, со странно свернутой набок головой.
– Сука! – плюнув в его сторону, выдохнул Севка. – Я же тебя предупреждал! Я же тебе, сволочь, говорил, что поймаю… Не поверил? Напрасно не поверил…
Изо рта массажиста показалась струйка крови, потекла по щеке на пол, на белый, ослепительно-белый кафель.
– Как тебе красненькое? – спросил Севка. – Нет, я не умею, как ты, – без крови… Выучил, тварь, точечки разные… В Китае небось был? Или своим умом дошел? А я их не знаю, я знаю, что по челюсти можно врезать… Ногой вот или двумя ногами… Куда твоя улыбочка подевалась, урод? Ничего, полежи, отдохни.
Севке было хорошо! Ему было необыкновенно хорошо, сердце билось часто, но не как раньше – от страха, а радостно, почти счастливо. Стрелки на часах отмеряли время побоев, а побоев-то и не было… Не было.
– Лежи-лежи! – сказал Севка. – Жаль, что я не могу тебе добавить! Обоссаться пришлось, чтобы ты расслабился. Ничего, я потерплю. А ты… Ты будешь знать, сука, что я… что я…
Массажист не шевелился. Только минут через десять Севка сообразил, что и не дышит он, кажется. Лежит мешком, лужица крови натекла вокруг его щеки, глаза открыты и не моргают.
– Ты чего? – спросил Севка, холодея. – Ты там не умер, часом?
Массажист не ответил.
Севка хмыкнул, пытаясь понять, что именно должен сейчас ощущать – радость или сожаление о случайно отобранной у человека жизни. Что-то там внутри Севки подсказывало, что должен он ужаснуться, и Севка понимал, что да, что нормальный человек не может радоваться убийству, но ничего, кроме радостного удовлетворения, Севка сейчас не испытывал.
Смотрел на убитого, и улыбка сияла на его лице – от уха до уха.
– Вот такие дела, – сказал Севка. – Такие дела! Думал, ты тут хозяин? Думал, я тебе болванка, которую можно строгать? Обломайся, лузер! Я…
Открылась дверь, и в комнату заглянул Дятел. Вошел, присел возле убитого и пощупал пульс. Посмотрел на Севку со странным выражением на обычно бесстрастном лице.
– Нравится? – спросил Севка. – Правда хорошо получилось?
