Вот почему, когда им дают увидеть прежнее христианство, когда их ставят лицом к лицу с подлинным христианством, прихожанами, французской паствой начала пятнадцатого века, [257] времен, когда еще были французские прихожане, когда им показывают, когда им дают понять, чем в действительности было христианство, во времена, когда оно еще существовало, кем была великая святая, быть может, самая великая из всех святых прошлого, [258] во времена, когда еще существовала святость, во времена, когда существовало милосердие, когда были святые мужчины и женщины, целый народ христиан, целый мир, целый христианский народ, целый народ святых и грешников, некоторые из наших современных католиков, не подозревающие о своей современности, но по сути, хотя и неосознанно, до мозга костей современные, интеллектуальные и похваляющиеся тем, что они не такие, и все же интеллектуальные, интеллектуальные до мозга костей буржуа и сыновья буржуа, рантье и сыновья рантье, получающие от правительства пенсию, получающие от Государства пенсию, чиновники, получающие пенсию от других людей, от других граждан, от других налогоплательщиков, и весьма изобретательно застраховавшие в Великой Книге Общественного Долга, впрочем скромно, свой хлеб насущный, и вооруженные таким образом некоторые из этих современных католиков, оказавшись внезапно перед откровением древнего, старого, старинного христианства сразу же принимаются кричать подобно оскорбленным святошам. [259] В случае необходимости они отвергли бы Жуанвиля, [260] как слишком земного, как слишком народного. Сира де Жуанвиля. Они, возможно, отвергли бы и Людовика Святого. [261] Как слишком французского короля.
Надо платить по мирским счетам. Это значит, что никто, будь то Церковь, будь то любая другая духовная сила, не выйдет из сложившегося положения, не заплатив ценой мирской революции, революции экономической, революции социальной. Революции промышленной. Лишь заплатив за него. Избежать всего этого, всех этих революций, можно было только ценою странного соглашения, странной сделки, которая и была совершена, заключена и заключается сейчас между Церковью и партией интеллектуалов. Такое вот забавное, смешное положение, не будь оно столь печальным. Это соглашение, этот сговор состоят в том, чтобы увести дискуссию в сторону, сместить акценты, перевести спор в другое русло. Подменить предмет спора. Скрыть осовремененность, модернизм сердца, осовремененность милосердия и выпятить тем самым другую ценность, мнимую ценность, высветить в ложном свете, выставить напоказ, выдвинуть на видное место интеллектуальный модернизм, весь современный интеллектуальный инструментарий, торжествующий, славный инструментарий современности. От этого все только выигрывают, ибо оно ничего не стоит, не стоит никакой революции, экономической, промышленной, социальной, мирской, все — наши буржуа с той и с другой стороны, наши капиталисты с того и другого краю, того и другого вероисповедания, клерикалы и радикалы, клерикалы радикального толка и радикалы клерикального толка, интеллектуалы и священники, интеллектуальные священники и священные интеллектуалы — так страстно желают только одного, желают только следующего: не платить. Не нести издержек. Не входить в расходы. Не раскошеливаться. Да простится мне такое грубое выражение. Но как без него обойтись в этой грубой ситуации. Чудесное согласие, чудесная сделка. От нее выигрывают все и вся. Не только потому, что это ничего не стоит, но и, естественно, потому, что они думают о славе, которая всегда приходит только к тем, кто ее заслуживает. Так выгодно всем и, как думают, даже нам. И снова две противоборствующие партии пришли к согласию, нашли согласие, согласились не только извратить разделяющий или кажущийся разделяющим их спор, но и извратить, изменить самую почву спора с наибольшей выгодой для себя и с наименьшими издержками для обеих, в угоду лишь собственным мирским интересам. Суть подобной операции заключается в том, чтобы скрыть, увести в тень сегодняшнюю ужасающую осовремененность сердца, а на первое, единственное место поставить современную интеллектуальность и придать всему, всему происходящему, мнимое всемогущество, приводящее в ужас, кажущееся ужасающим всемогущество современной интеллектуальности. Это — смещение акцентов, подмена, перенос, подлог, чудесным образом произошедшее преобразование. Усовершенствованное смещение. Интеллектуалы в восторге. Посмотрите, — кричат они, — как мы могущественны. Мы такие. Мы нашли столь необычайные аргументы, что одними ими мы поколебали веру. Доказательство истинности этого в том, что сами священники так говорят. И священники, а вместе с ними и добрые клерикально настроенные буржуа, притворяющиеся католиками, называющие себя христианами, забывшие об анафемах богатству, о леденящих душу проклятьях деньгам, которыми насыщено Евангелие, в уютной атмосфере сердечного и общественного покоя, все наши славные буржуа, вопиют: Все это тоже, — вопиют от, —вина этих проклятых профессоров, именно они изобрели и нашли аргументы и столь невероятные доказательства. Доказательство истинности этого в том, что мы, священники, так говорим. И тогда все в порядке, не только все остаются в Республике, но и все довольны. Кошельки остаются в карманах, деньги остаются в кошельках. И никому не приходится раскошеливаться. А это главное. Но повторю, все эти умствования немногого бы стоили, останься в них хоть капля милосердия.
Буржуазный клерикальный мир притворяется, что верит в эти умствования и в то, что современной рассудочности вполне достаточно, чтобы избежать затрат на промышленную, экономическую революцию.
Таким был наш социализм, и было очевидно, ибо тогда это знали все и не подвергали сомнению, что он не только никоим образом не посягает на законные права наций, но и, представляя собой и осуществляя всеобщее оздоровление общества, тем самым оздоровляет присущий обществу национализм и самую нацию, служит, помогает спасению самых насущных интересов, самых законных прав народов. Их самых священных прав и интересов. И только он так делал. Без насилия, без подавления наций и народов, без разрушения, без нажима, без унижения, без принуждения, без подчинения, а напротив, стремясь, чтобы на месте поля битвы анархически соперничающих, возбужденных, неистовствующих народов естественным образом, путем постепенного замещения вырос бы целый лес процветающих народов, здоровых и набирающих силу, целое множество благоденствующих народов. Они росли бы, питаясь живительными соками своей природы, унаследовав порядочность, присущую их расе, свободные от гнета экономического рабства, свободные от прямого уничтожения каждого из них дурными нравами, процветающими в промышленности. Не уничтожать нации и народы. А напротив, создать предпосылки и все условия для их возрождения и роста. Сотворить их. Уже тогда у нас была уверенность, что мир бесконечно больше страдает от буржуазного и капиталистического саботажа, чем от саботажа рабочего. Капиталистический и буржуазный саботаж возник не только первым, но и вскоре стал всеобщим. Он вошел, если можно так выразиться, в буржуазный мир как вторая раса. И наоборот, ему очень далеко до того, чтобы столь же глубоко проникнуть в рабочий мир, на такую же глубину и так же всеобъемлюще. И главное, он там совсем иной. Он отнюдь не вошел в него в качестве расы. В противоположность тому, как принято думать, тому, как думают все писатели, публицисты, социологи, интеллектуалы и буржуа, саботаж в рабочем мире не исходит из его глубин; он не исходит из самого рабочего мира. Он не рабочий. Он буржуазен по своей сути. Он не идет снизу, подобно испарениям, со дна рабочего мира. Он идет сверху. И только социализм мог избежать его, избежать его заразы. Именно буржуазный саботаж, все тот же, единственный, путем заражения ближнего ближним проходит вниз через горизонтальные слои в рабочий мир. Рабочий мир приводит нас в отчаяние отнюдь не своими собственными пороками. Рабочий мир постепенно обуржуазивается. В противоположность тому, что принято думать, саботаж — явление не врожденное, не родившееся в самом рабочем мире. Он воспринят им. Он догматически, интеллектуально преподан ему, как чуждое изобретение. Это буржуазное изобретение, политическое, парламентское, интеллектуальное по сути, проникающее в рабочий мир сверху путем интеллектуального заражения и обучения. Но битва еще не выиграна. Город не взят. В целом это буржуазное изобретение в рабочем мире выглядит искусственным. Там оно сталкивается с неожиданным сопротивлением, с невероятно сильным сопротивлением, с вековечной любовью к труду, облагораживающей трудолюбивое сердце. Буржуазный и капиталистический мир почти полностью, так сказать, всецело, предается удовольствию.
