Ответ пришел молниеносно.
«Я хочу летать».
— Да, — сказал Конор. — У меня есть мечта.
Наступила ночь, хотя с точки зрения света в камере мало что изменилось. Просто слегка сгустилась тьма, вот и все. Это свидетельствовало о наступлении определенного времени суток, больше ни о чем. Конор лежал на койке, отгоняя от себя мысли о родных, о которых думать не следовало. Отказаться от прежнего себя не так просто, как сбросить грязную рубашку. Взывая к нему, всплывали непрошеные воспоминания. Мистер Винтер оказался прав — труднее этого ему в жизни ничего делать не приходилось. Конор чувствовал, как пот покрывает лицо, словно влажная фланель, и голос матери казался таким же реальным, как стены камеры.
«Как ты мог так поступить, сын мой? Как ты мог предать всех нас?»
Конор грыз костяшки пальцев, пока голос не затих. Нужно было как-то отвлечься; и еще требовалось доказательство того, что эта новая жизненная стратегия окажется эффективной.
— Мистер Винтер, — прошептал он, — вы спите?
С другой койки донесся шорох.
— Нет, Конор Финн. Временами мне кажется, что я вообще никогда по-настоящему не сплю. Всегда поглядываю одним глазком, как говорится. Наследие шпионской жизни. У тебя возникли сложности в предании забвению Конора Брокхарта?
Конор с горечью рассмеялся.
— Сложности? Это просто невозможно, мистер Винтер.
— Нет, не невозможно, но дьявольски трудно. У меня ушли месяцы на то, чтобы забыть реального себя. Чтобы стать этаким беспутным, бесшабашным повесой. Даже рассказывая тебе об этом, я слегка приоткрываю дверь к себе прежнему.
— Простите, — сказал Конор. — Тогда расскажите мне о своей мечте. Об этой опере.
Винтер сел.
— Правда? Ты хотел бы услышать мою музыку?
— Да. Возможно, ваша музыка одарит меня энтузиазмом, необходимым для осуществления моих собственных планов.
Винтер внезапно начал заикаться.
— Оч-ч-ень хорошо, Конор. Но ты первый человек, когда-либо… Вообще-то обстановка тут явно неподходящая. Акустика скверная — эти тесные стены искажают даже человеческий голос.
Конор улыбнулся во тьме.
— Я — доброжелательная публика, мистер Винтер. Моя единственная просьба — чтобы ваша музыка отвечала более высоким стандартам, чем ваши шпионские дела.
— Ах! — Винтер стукнул себя кулаком в грудь. — Критик. Из всех возможных товарищей по камере мне достался… — Однако эта шутка помогла ему успокоиться, и он уверенным тоном начал свое представление. — Наша история озаглавлена «Возвращение солдата». Представь себе, если сможешь, великий штат Нью-Йорк. Война окончена, и люди сто тридцать седьмого пехотного полка вернулись в свои дома в Бингемтоне. Это время сложных эмоций — огромной радости и глубокой печали. Для бывших солдат и их родных ничто больше не будет таким, как прежде…
И, ограничившись этим кратким вступлением, Линус Винтер перешел к увертюре. Она была возвышенная, но не претенциозная; одно настроение постоянно сменялось другим — от восторженной радости и облегчения к бездонной печали. Временами она звучала даже с оттенком комизма.
Слепой «исполнял» для испуганного мальчика все оркестровые партии, и постепенно Конор почувствовал, что затерялся в этой музыке, и разворачивающаяся перед ним история захватила его целиком.
Это была печальная, хотя и победоносная история — с прекрасными ариями и грандиозными маршами; постепенно рассказ все больше уступал место музыке. Музыка несла в себе образы, и в сознании Конора образы эти приняли форму летающей машины. Тяжелее воздуха, но тем не менее парящую среди облаков, с самим Конором у руля. Такое возможно, и он сделает это.
«Я сделаю это, — думал он. — Я буду летать, и Конор Финн выживет на Малом Соленом».
Третий день. Биллтоу появился после выстрела пушки и выглядел так, словно тащился на работу по сточным канавам. Таков, начал понимать Конор, его обычный вид.
Услышав, как заскрипели петли, Винтер втянул носом воздух.
— Ах, охранник Биллтоу. Точно вовремя.
Биллтоу бросил в слепого пленника куриную кость, которую до этого обсасывал.
— На, Винтер, свари себе супчик. А ты, Конор Финн, выглядишь прекрасно. Труба ждет. Может, сегодня ты что-нибудь и принесешь в клюве, а не проплаваешь все время в бессознательном состоянии.
Конор сел на койке, чувствуя, как от соли и грязи зудит спина.
— Уже иду, мистер Биллтоу.
Он припустил к двери, пытаясь обнаружить в душе хоть искру энтузиазма. Линус Винтер попрощался с ним и вскинул голову, что у него было равносильно подмигиванию.
— До вечера, Конор Финн.
Конор против воли улыбнулся. Иметь общий секрет — прекрасный источник сил.
— Да, до вечера — когда солдат вернется.
На лице Винтера расплылась широкая улыбка, шрамы, окружающие оба глаза, растянулись и стали похожи на солнечные лучи.
— Буду ждать «Возвращения солдата».
Биллтоу нахмурился, он всегда чувствовал себя некомфортно, если настроение узников хоть чуть-чуть выходило за рамки смиренной депрессии.
— Хватит чесать языками! Выметайся за дверь, Финн!
Конор Финн покинул сырую камеру, с каждым шагом уходя все дальше от Конора Брокхарта.
Когда Конор поднырнул под колокол, Маларки был уже там. Великан выжимал воду из своих длинных волос, словно прачка полотенца.
— От соли волосы делаются ломкими, — объяснил он, бросив на Конора взгляд из-под вскинутого локтя. — Если человек предпочитает длинные волосы, он должен, насколько возможно, избавляться от нее. Иногда мне кажется, что это пустая трата времени, поскольку на этой проклятой скале никто дважды и не взглянет на мои волосы.
Конор растерялся, не зная, как вести себя с этим доброжелательным джентльменом, пришедшим на смену вчерашнему злобному наемнику.
— Мм… Моя мать рекомендует для ломких волос масло.
Маларки вздохнул.
— Да, масло. Где только его взять? Это загадка, над которой я бьюсь уже десятилетие.
Великан говорит совершенно серьезно, осознал Конор. И это важно для него.
— У Биллтоу, похоже, есть изрядный запас. У него голова всегда смазана жиром.
— Биллтоу! — со злостью бросил Маларки. — Эта змея! Чтобы я доставил ему удовольствие, попросив о чем-то!
У Конора мелькнула мысль.
— Ну, в таком случае я заметил, что наше ежедневное тушеное мясо просто плавает в жиру. В миске натекает небольшая лужица. Думаю, этот жир полезнее для головы, чем для желудка.
Маларки был потрясен.
— Господь Всемогущий, да ты прав, солдатик. Каждый день, по три раза на дню, я пялюсь в эту стряпню и не знаю, где найти жир! Отличный совет.
