Я люблю, выйдя на балкон, следить, как поднимается исполинский диск или серп над острыми зубцами лунных гор, заливая своеобразный игольчатый пейзаж серебристым светом.
Он волнует меня, этот сказочный свет. И я люблю бродить серебряными ночами по парку, где листва деревьев, колышась от ветра, кажется мне алюминиевой. Я с трудом достаю до самых нижних листочков, чтобы сорвать их и, приложив к губам влажную мякоть, убедиться, что они живые, а не металлические. Как хотелось бы мне взбираться на высочайшие эти деревья, вымахавшие так из-за малого лунного притяжения и могучей земной наследственности привезенных семян.
Но даже малое лунное тяготение не помогает мне. Я лишь едва брожу здесь бессонными ночами… Бессонными, потому что они все еще слишком длинны. Все успевают и выспаться, и проснуться, и снова заснуть. Но с каждой минутой Луна все ускоряет свое вращение, чтобы в конце концов лунные сутки сравнялись бы с земными.
Люди переделывают Луну, эту вторую, меньшую часть их двухпланетной системы. Однако первозданность планеты все еще чувствуется повсюду. Исполинские горные хребты, голые и острые, ничем не сглаженные, окружают круговые, залитые древней лавой долины. Сейчас там создают почву, сажают в нее деревья. Кратеры уже по-новому выглядят даже с Земли. Рыхлый вулканический пепел, лунной коркой покрывавший «моря», оказался превосходным камнем плодородия. Его и превращают в почву привезенные с Земли бактерии. Океаны растительности, родственной земной хлорелле, но растущей не в воде, а на пепле, обогащают атмосферу кислородом.
Атмосфера!.. Лунная атмосфера, созданная человеком, пожалуй, один из самых замечательных памятников первого шага человека для жизни на соседних космических телах. Прежде даже метеориты взрывались здесь бесшумно, а теперь… теперь лес наполнен щебетаньем пернатых, которых слышу даже и без всяких звуковых трансформаторов, поскольку им доступны ноты запредельной для человеческого уха высоты. Птицы прекрасно прижились в условиях меньшей тяжести и уже не раз вывели своих «лунных птенцов», которые научились летать здесь, но едва ли смогут летать на Земле или на Этане.
А я, хоть и не птенец, вылупившийся на Луне, едва ли смогу ходить… Не только по Земле, но и по родной своей планете.
Нет слов ни на земном, ни на этанянском языке, чтобы передать горечь расставания с моей второй родиной, с Землей. Но ее «тяжелые объятия» стали уже непосильны для моих тонких ног, ее материнская среда слишком плотна и пьянящий окислитель слишком крепок для моего измученного легкого. Не спасали даже фильтры. С каждым месяцем я становился все беспомощнее, потерял всякую способность передвигаться на ногах. Пришлось сесть в кресло на колесах… на ненавистных колесах, напоминающих машины протостарцев. Я не хотел походить на них! Не для того я улетал с Этапы и подружился с людьми, чтобы уподобиться «живущим в машине». Но самое страшное было в том, что у меня стало отказывать сердце. И если чудесная девушка Виленоль много лет назад самоотверженно отдала мне свою ночку, то никто из людей не мог бы отдать мне своего сердца, даже после случайной гибели. Слишком различны были у нас эти. органы. Правда, в Институте Жизни предложили мне временно стать «протостарцем», заменить свое сердце металлическим аппаратом, чтобы постараться вырастить методом, привезенным с планеты Эмела, живую ткань взамен моей изношенной. Я отказался. Пусть поймут меня правильно те, кто когда-нибудь прочтет эти строки. Я не мог нарушить клятвы, данной Ане, никогда не заменять свои органы искусственными. Лучше было уж умереть, чем стать «живой машиной» в земном варианте.
Тогда земные врачи во главе с академиком Руденко вынесли свое решение. Я, подобно некоторым другим тяжело больным и старым людям Земли, должен был покинуть ее, перелетев на Луну, где в условиях меньшего тяготения смогу существовать.
Пришлось мне проститься с Землей, чудесной планетой неповторимых пейзажей, так напоминающих остров Юных.
Земля, родина человечества, начавшего свое распространение в космосе!.. Я хотел перенести на Этану все, что узнал о ней.
Я пишу все это, уже почти потеряв надежду самому передать все, что знаю о людях, на свою несчастную планету протезного бессмертия. Да, несчастную! Достаточно вспомнить трагический конец Восстания Живых…
Человечество идет своим путем. Люди не только переустраивают свою планету, но и готовятся к переселению на другие космические тела, подтверждая тем существование закона природы, угаданного земным ученым Циолковским, что разум раз появившись, будет распространяться во вселенной человечество уже дерзко переделывает для своей жизни другие планеты солнечной системы. И я уже дышу лунным воздухом, брожу по лунному лесу, любуюсь лунными озерами на месте древних лунных цирков. Даже нашим протостарцам превратившим океаны в ледяные материки, есть чему по учиться у людей, шагнувших на Луну. И я сделаю свое дело пересылая свои записки со следующей экспедицией людей На ЭТАНу.
Д. Биленкин
Во всех галактиках
Фантастический рассказ
Справа склон был ослепляюще белым, слева непроницаемо черным. Они ехали дном ущелья по самой границе света и мрака, жары и холода, но разницы между крайностями не ощущали. Свет был безжалостно-неподвижен, и темнота тоже; жесткая нагота камня была там и здесь; одинаково мрачное небо катилось над вездеходом, повторяя изгибы ущелья. Даже камни стучали под гусеницами не так, как на Земле, — резче, грубей. Отсутствие воздуха лишало звук привычных обертонов; его проводником был металл, только металл.
И сами люди находились в футлярах-скафандрах, да и скафандры были вложены в футляр-коробку вездехода. Уже пять часов в скафандре, где воздух вроде бы как воздух, но привкус резины, пластика и металла в нем почему-то все ощутимей. А снаружи — мрак и пламень, оцепеневший костер безжизненной материи. Ни одной земной краски!
Голова в шлеме уже казалась чужой. Тело устало от неподвижности одних мышц и от тупой борьбы с тряской других. Все: и мысли, и чувства, и плоть — жаждало отдыха. И прежде всего отдыха от Луны. Энергией их могла наполнить одна-единственная зеленая былинка. Но увидеть ее можно было лишь во сне.
— Ну, теперь близко, — сказал Преображенский, облизывая губы.
Он сидел за рулем, непоколебимый, как скала, и даже скафандр на его плечах был не округлым, а угловатым.
«Близко…» — повторил про себя Крамер.
Близко было и час назад. Просто им хотелось, чтобы было близко. Ради этого они и поехали напрямую, благо геологи вольны выбирать себе маршрут.
