Оставалось надеяться, что господин Чжоу никогда не узнает всего о моих конных прогулках по полю боя у реки Талас. Достаточно и того, что он вообще знает, что я там был. А он — он бессильно наблюдал за нашими несущимися фигурками в имперских мундирах и тщетно посылал своих разведчиков на перехват. Четыре года назад. Как давно!
Я потряс нетрезвой головой и почти пришел в себя. Пограничник слева хлопал меня тяжелой ладонью по колену в знак одобрения и утешения. Я подумал, что если его заскорузлой рукой провести по действительно тонкому шелку — шаньдунскому или тем более лоянскому, — то за заусеницами потянутся нитки.
И попробуйте объяснить этим ветеранам, что их рубят мечами и протыкают стрелами на границе для того, чтобы коллекционер Ни Жошуй продолжал собирать редкие свитки, служанка или дочь господина Чжоу покупала на дешевом Западном рынке бледно-лазоревый с белой каймой шелк (мода этого лета), а Чжоу-гун обнимал очередного любовника. Для пограничников империя — это закованные в броню ряды гвардии, которые — если повезет, — понесутся сюда так, что степь закачается под копытами, и обратят врагов в безумие и ужас, а своих спасут или похоронят с почестями. Империя великих поэтов и музыкантов тут никому не нужна.
Я поймал себя на мысли, что рисовое вино на самом деле не так уж плохо — чуть смолистое, с приятнейшей кислинкой. Ночь была прохладной, чадящий дым масляных плошек — почти сладким. В дальнем конце двора раздавались ритмичные хлопки и вопли: это нетрезвый господин Ду танцевал тюркский танец с мечом, бешено кружась на месте.
И вдруг произошло что-то непонятное. Тех, кто помоложе, начало как будто сдувать ветром с ковров и подстилок. Мое поле зрения начали заслонять фигуры поднимающихся с мест людей; нервно закачались огни светильников. Плоские пьяные лица на глазах менялись, становясь жесткими. Обмениваясь короткими спокойными репликами, солдаты и офицеры быстрым и уверенным шагом двигались с гостиничного двора к слабо освещенным коновязям.
Я бросил на ковер несколько монет и тоже вскочил на ноги. Я прошел достаточно войн, чтобы усвоить: если в действующей армии — или пограничном округе, что почти одно и то же, — происходит что-то непонятное, если так много вооруженных людей разом идут к коням, то безопаснее оказаться среди них, чем сидеть и ждать неизвестно чего. Особенно если на тебе нет брони и ты чувствуешь себя голым, как червяк шелкопряда перед заколкой для волос. В такой ситуации твоя броня — это стена солдатских тел вокруг.
У коновязи я столкнулся с господином Ду, который, к моему уважительному удивлению, явно руководствовался той же логикой. Он неприязненно посмотрел на меня, кивнул и исчез в темноте вместе со своим посредственным конем. Мышка с тоской протянула к своему уносящемуся четвероногому другу нос.
Глухой грохот копыт постепенно наполнял улицы. Темные конные толпы на глазах оживали металлическими проблесками — из седельных сумок на скаку с лязгом извлекались броня и вооружение.
Вокруг меня была высококлассная армия. Никто не кричал и не вопил. Никто не загораживал улицу. В темноте звучали спокойные краткие команды, ровные цепочки всадников уверенно текли в сторону южных ворот города, а потом вон из них — и я за ними.
«Но ведь юг — это в сторону сердца империи, а вовсе не в степь, — подумал я, переходя вслед за всеми на рысь. — Что это — большая война? Фэньян обошли?»
По дороге неслись уже хорошо организованные конные отряды. Люди, успевшие нацепить броню, каким-то образом оказывались впереди. По бокам мелькали темные фигуры охранения.
— Й-я-я-я! — раздался крик откуда-то из черноты. И потом, оттуда же, — ржание далеких лошадей.
Повинуясь негромкой команде, мой отряд двинулся в голую степь, туда, где мигали редкие огоньки; никто не отстал. Большие тюркские луки один за другим появлялись в левой руке то одного всадника, то другого.
Из тьмы донеслись тоскливые звуки, похожие на голос флейты, тянущей печальную ноту. Один голос, другой, третий.
— Ветер и флейты… ветер рыдает над степью голосами варварских флейт… — услышал я знакомый голос над ухом.
— Это не флейты, господин Ду, — не без удовольствия сообщил я невесть откуда взявшемуся моему тюремщику (он, похоже, всерьез старался меня охранять). — Это такие свистки, которыми тюрки степей подзывают лошадей. У каждой дудочки — свой голос. Лошадь узнаёт его среди всех других.
Басом загудели тетивы вокруг меня. И отряд еще быстрее устремился к приблизившимся огням, затем разом перешел на галоп.
Столь блестяще выученного войска я не видел никогда.
А потом нас обогнали справа и слева невидимые во тьме другие отряды, наши же люди перешли на шаг, и напряжение исчезло. Мы были у каких-то длинных высоких стен, освещенных редкими масляными плошками. Под стенами дергала ногой умирающая лошадь и лежало несколько тел в черных лужах.
— Они напали на склад, — раздались голоса. — Растащили бы — глазом не моргнешь. Кажется, мы успели. Склад цел.
— Я думал, что с киданями мир, — сказал я соседнему пограничнику.
— Ну, вообще-то мир, — кивнул он, без особого интереса осматривая мой гражданский наряд. — А вот эти грабили и будут грабить. Это, наверное, опять Лоуланьский князь. Ему каган не указ. А может быть, и указ — кто же их там знает.
— Кто такой Лоуланьский князь? — спросил я, переводя дыхание.
— Да один владыка ада знает, — равнодушно ответил воин и зачехлил ненужный уже лук. — Кто угодно в степи назовется этим самым князем и рванет через границу грабить. А что зимой будет, когда с кормом для лошадей начнутся проблемы, — не передать… Вот это у нас и называется миром, согдиец.
И тут по рядам как будто прошел вздох. Всадники начали вытягиваться в струнку, становиться теснее. Впереди начало образовываться пустое пространство вокруг группы конных, остановившейся у стены с качавшимися по ней конусами света. Предводитель этого отряда, напоминавший водруженную в седло бочку для купания с торчащей из нее большой головой, недвижно застыл над телами погибших. Потом втянул голову в плечи и нахохлился, как большая хищная птица.
Рядом со мной я опять увидел господина Ду — он неподвижно смотрел на этого человека широко раскрытыми глазами.
— Ты зачем приехал, отец, мы все уже сами сделали, — прозвучал веселый крик. И смех на несколько голосов.
Я прикоснулся носком к серому боку Мышки, попросил соседей посторониться и медленным шагом начал приближаться к светловолосому великану. Тот попытался сфокусировать на мне водянистые глаза. Он, очевидно, был так же пьян, как многие из собравшихся в боевые отряды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
