Она вошла в конюшню. Из последних сил приподнявшись на локте, Талискер задумался, что же случилось с Малки.
- Талискер? - Она смеется над ним. - Я знаю, что ты здесь. Давай покончим с этим.
Фирр появилась у входа в стойло, где он лежал, простертый на сене. Малая часть сознания, не занятая мыслями о смерти, невольно восхищалась богиней зла. Только легкий румянец на щеках показывал, что большую часть последнего часа она сражалась не переставая. Черная прядь упала на лицо, синие глаза напоминали сапфиры в обрамлении обсидиана. Не мешкая, Фирр улыбнулась по-звериному, и меч вонзился в его шею. Потом опустилась тьма.
В туннеле царило тягостное молчание. Убитый горем Фергус опустился на колени возле тел своих дочерей и заплакал. Потом отодвинул в сторону Уллу и потянулся к Кире.
Чаплин нахмурился. Совершенно очевидно, что Улла убила свою сестру за несколько мгновений до их прихода и никак не могла раскрыть ворота врагам.
Эону, знавшему об отношениях двух сестер с отцом, тоже было не по себе. Улла всегда отличалась кротостью и добрым нравом; трудно представить, что могло довести ее до такой ярости. Она не заслуживала подобного обращения.
Словно по команде мужчины подошли к телу Уллы, чтобы уложить его как следует. Коснувшись руки девушки, Чаплин с трудом подавил изумленный возглас и знаком показал Эону, чтобы тот молчал - вдруг отцу придет в голову прикончить ее? Молодой воин обернулся к тану, склонившемуся над старшей дочерью, махнул Алессандро и проговорил:
- На Киру снизошел мир. Только взгляните на ее лицо.
И верно. Девушка вновь стала прекрасна. Именно ее Эон любил всем сердцем, с ней танцевал в ночь Самайна. Ему никогда не забыть той нежной улыбки...
Пока все смотрели на безжизненное, окровавленное тело, Чаплин поднял на руки Уллу и тихонько направился наверх, ожидая сердитого окрика тана. Но Фергус ничего не замечал, не сводя глаз с любимой дочери. Младшей всю жизнь приходилось мириться с равнодушием отца - а ведь равнодушие, пожалуй, даже хуже гнева.
Смотревший глазами Слуага Корвус был в восторге, когда Фирр прикончила Талискера. Тело бога зла, неподвижное, как смерть, покоилось на узкой постели в ледяной башне. Глаза были закрыты, но он видел все.
- Ты нашла его, Фирр? Ты нашла камень?
- Нет. - Сестра обернулась к ворону, на ее бледном лице была написана усталость. - Должно быть, он его где-то спрятал. Какая разница? Теперь предсказание не сбудется. Ты обретешь свободу.
Корвус нахмурился. Его удивило такое отношение Фирр к победе. Пожалуй, стоит предложить ей маленькое удовольствие...
- Можешь делать с телом, что хочешь.
Корвус знал о ее противоестественном пристрастии и находил его забавным.
- Нет, - странным голосом промолвила она. - Пусть покоится с миром. Он умер хорошей смертью, хотя самому концу недоставало героизма. Забери меня отсюда. С меня достаточно.
- Хорошо, сестра.
Битва за Руаннох Вер окончилась. Все коранниды неожиданно исчезли, оставив после себя отвратительный запах. Город горел, из трех тысяч воинов выжили только двести, а из девяти орлов-сидов - четверо. В конюшне лежало тело человека, мало кому известного, невиновного человека, который никого не убивал до этого дня. В сумерках темный дым стелился над озером, слышались только треск пламени и стоны умирающих.
ГЛАВА 11
Во тьме пустоты детский голос тихонько напевает песенку.
- Ты видел? Видел его в бою? И что же, теперь он не проснется?
- Дункан. Я знаю, ты меня слышишь...
Голоса звучали и наяву, и во сне, но Талискер не в силах был ответить. Ускользающее сознание чувствовало, как умирает тело, как сотни нервных окончаний погружаются в вечный сон... Дункану казалось, что он смотрит на свою смерть со стороны; в то же время он понимал, что это обман, что в какой-то момент за последним проблеском света последуют вечная тьма и тишина.
Пение. Странная песня. Дрожащий голос, бессмысленный набор звуков - и все же ничего подобного Талискер никогда не слышал. Другая душа тянулась к нему. Песня пришла в темноту и коснулась его.
- Вот почему я тебя ненавижу... вот и все...
- Мирранон?
- Пожалуйста, проснись, Дункан. Чувствуешь мою руку? Ты такой холодный...
Перед глазами проплыли белые парашютики одуванчиков. Ему хотелось...
Мориас устало покачал головой и обернулся к людям, обступившим кровать Талискера.
- Думаю, это невозможно, - вздохнул он. - Тело настолько изранено, что душа стремится покинуть его.
- Нет, - твердо выговорил Малки. - Дункан не может умереть так. Он никогда не сдается.
- Нет сдается, - возразил Чаплин. - Ты мало его знаешь, Малки. Талискер сидел пятнадцать лет в тюрьме. Смерть для него не поражение, а скорее свершившийся факт.
- Тебя-то это нисколько не огорчит, - огрызнулся горец. - Ты ненавидел Дункана.
Малколм, крайне измотанный битвой, больше чем когда-либо напоминал ходячий труп. Его ужасала мысль об утрате Талискера - тот был единственной ниточкой, протянувшейся к нему от мира живых, и горец понимал, что последует за своим отдаленным потомком во тьму небытия. Со страхом и печалью он чувствовал, что уже как-то отделился от мира, хоть и уверял себя, что это просто усталость.
- Ты прав, Малки, - донесся голос Чаплина. - Я не люблю его. Но думаю, что на сегодня смертей более чем достаточно.
- Да, более чем достаточно, - повторил горец.
- Малколм, по-моему, тебе надо отдохнуть, - вмешался принц сидов Макпьялута.
- Нет-нет, - запротестовал Малки.
- Пожалуйста, - настойчиво проговорил принц. - Мы, - он указал на Мориаса и себя, - понимаем твои чувства. Твоя душа тянется, как песнь сказителя, в пустоту. Однако тебе нужны силы, Малколм. Ты не можешь даровать то, чего не имеешь.
Горцу эти слова показались убедительными.
- Вы меня разбудите, если наступит улучшение, правда?
- Конечно.
Принц проводил Малки к одной из кроватей, установленных во дворе, и тот немедленно уснул.
Оставшиеся у постели Талискера молчали. Только Мориас и Макпьялута знали, что принц сказал правду. Уна, Чаплин и тан задумчиво смотрели на умирающего человека, погруженные в скорбные думы.
Наконец Мориас нарушил тишину:
- Мы должны этому помешать, или пророчество не сбудется. Не притворяйся, будто не понимаешь, о чем я говорю, Макпьялута. Я должен просить тебя забыть на время о своих чувствах. Освобождение Корвуса не в интересах сидов или феинов.
- То, что ты называешь чувствами, Мориас, - это вера, сохраняемая многими поколениями моего народа. Будь я менее осмотрителен, скажем, как мой дедушка Наррагансетт, я бы зарубил Талискера задолго до битвы. Но пойми: хотя сиды в мире с твоим народом, голоса предков громко звучат в их душах. Ты знаешь, кто я - представитель совета Темы - и что это означает.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
