сразу приспособились друг к другу. Учительница уверенно принялась за проверку новичка, но эта уверенность тут же отступила, когда она выяснила, что его знание латыни угрожающе подобралось к ее собственному (а французский, который она не должна была преподавать, он знал намного лучше), а из истории Соединенных штатов он имел самое примерное представление о некоторых периодах и не мог назвать ни одной битвы. В большинстве предметов он значительно опередил мальчиков своего возраста, но на каждом шагу ей попадались загадочные нестыковки, которые делали обычную оценку знаний совершенно невозможной.
Манера Давида отвечать на уроках тоже была довольно необычной, а порой приводила в замешательство. Кроме того, он не стеснялся говорить вслух, когда ему хотелось, а также подниматься с места и переходить в любую часть класса по первой своей прихоти. Конечно, со временем все это изменилось, но, чтобы мальчик научился вести себя, не нарушая все приличия и не разнося класс в клочья, потребовалось несколько дней.
За стенами школы у Давида теперь было мало работы, хотя оставалось несколько легких домашних дел. Жизнь на ферме Холли почти не изменилась для него — за одним исключением. Это исключение состояло в том, что теперь его принимали с радостью, а не держали в доме исключительно из чувства долга. Были и другие отличия, довольно тонкие и, возможно, почти незаметные, но все же они были.
Мистер и миссис Холли еще активнее, чем когда-либо, учились смотреть на мир глазами Давида. Как-то, в один прекрасный день, они даже отправились с ним в лес на прогулку. Никогда еще Симеон Холли не оставлял работу ради такого легкомысленного занятия!
Но Давид мог бы рассказать, что прогулку удалось устроить не без усилий. Была суббота — ясный, свежий и красивый день. В воздухе уже чувствовалось близость октября, и Давиду до зуда хотелось вырваться на свободу. Миссис Холли пекла пироги — и никто не слушал птичек, поющих за стеной ее кладовки. Мистер Холли копал картошку — и никто не замечал облаков, плывущих над его головой.
Все утро Давид умолял и уговаривал. Если хоть раз, ну хоть разочек, они оставят все и пойдут с ним, они совершенно точно не пожалеют! Но Холли качали головами и говорили: «Нет-нет, это невозможно!». После обеда пироги были испечены, а картошка — выкопана, и Давид вновь принялся молить и убеждать. Если только один разочек они прогуляются с ним в лесу, он будет так счастлив, необыкновенно счастлив! И они согласились — исключительно ради того, чтобы порадовать мальчика.
Это была любопытная прогулка. Элен Холли ступала робко, испуганно глядя по сторонам. Было очевидно, что она не умеет заниматься чем-то ради удовольствия. Симеон Холли вышагивал рядом — суровый, молчаливый и занятый своими мыслями. Было очевидно, что он не только не умел развлекаться, но даже и не хотел учиться этому.
Мальчик легко шагал впереди и говорил на ходу. У него был вид монарха, показывающего свое королевство. Его пристальное внимание привлекал то островок мха с одной стороны, то ползучее растение с прелестными завитками — с другой. Тут рос цветок поинтереснее многих историй, а там — кустик со своим захватывающим секретом. Даже Симеон Холли несколько разрумянился и стал подавать признаки жизни, когда Давид безошибочно выделил и назвал по именам ель, пихту, сосну и лиственницу, а затем, в ответ на бормотание миссис Холли: «Но, Давид, в чем же разница! Они так похожи!», сказал:
— Но на самом деле это не так. Посмотрите, у этих хвоинки гораздо острее, чем у тех елей, а ветки растут прямо в стороны, как руки, и они гладкие и заканчиваются кончиками, как кошкин хвостик. А у тех елей — у них ветки растут вниз и в стороны. Разве вы не заметили? И они очень густые, а заканчиваются как хвост у белочки. О, они совсем разные! А вот впереди лиственница — вон та, с лохматыми ветками очень близко к земле. Я бы легко на нее забрался, а на вон ту сосну — нет. Видите, как высоко у нее ветки — не достанешь ногой! Но я люблю сосны. Там, в горах, где я жил, они были такие высокие, словно Бог иногда подпирал ими небо.
Симеон Холли услышал и ничего не сказал, и его молчание — особенно в ответ на компетентные рассуждения Давида по поводу земного и небесного устройства — только подтвердило, что он действительно учился смотреть на мир глазами мальчика, и учился хорошо.
Это были далеко не все давидовы друзья, которых он представил мистеру и миссис Холли во время той памятной прогулки. Были еще птицы, белки, и, если сказать точнее, абсолютно все живое. Каждого он радостно приветствовал по имени — как друга, у которого бывал дома и которого хорошо знал. Вот чудесный дятел, а там — прекрасная голубая сойка. А яркое цветное пятнышко, мелькнувшее на тропинке, — это танагра[4]. В какой-то момент, пересекая открытое пространство, Давид углядел далеко в небе длинную черную полоску, двигавшуюся на юг.
— Ой, видите! — воскликнул он. — Вороны! Видите? Там, высоко? Как здорово было бы тоже так уметь — и лететь сотни и сотни миль, а может быть, тысячу!
— Ох, Давид, — с сомнением произнесла миссис Холли.
— Но это правда! Эти, похоже, уже отправились на юг, но если так, что-то рано они. Большинство не улетает до октября. А в марте они возвращаются, знаете. Хотя там, на горе, они оставались со мной весь год. Ах! Я бы с радостью посмотрел на их отлет, — тихо сказал Давид, провожая взглядом быстро исчезавшую черную линию. — Многих птиц за этим не застанешь. Они улетают ночью — дятлы, иволги, кукушки и многие другие. Наверное, боятся, как вы думаете? Но я их видел. И наблюдал. Они сообщают друг другу, когда будут вылетать.
— Ох, Давид, — повторила миссис Холли с упреком во взгляде. В то же время она была явно зачарована.
— Но они правда говорят друг другу, — упорствовал мальчик, а глаза его сияли. — По-другому не получится! Однажды вечером звучит сигнал, и они начинают собираться со всех сторон. Я сам видел. А потом они вдруг взлетают и отправляются на юг — не одной большой стаей, а мелкими стайками, одна за другой, с таким приятным шумом крыльев. У-уф! У-уф! У-уф! И вот их уже нет, до следующего года не встретишь. Но вы же видели ласточек, да? Их легче всего отличить: они улетают днем и двигаются очень быстро, по прямой. Разве вы не
