Хотя… что это такое: на самом деле? На самом деле — здесь. На самом деле — сейчас. На самом деле — со мной. А на самом деле — вообще? Нет такого понятия ни в одной науке. И быть не может.
— Послушайте, — говорил тем временем Лугетти, — попробуйте понять, это важно… это все равно как… приезжает на городскую площадь машина, а в ней террорист-смертник, который взрывает себя и вместе с собой еще тридцать ни в чем не повинных… А теперь представьте… что этот… эта… взрывает себя не на площади в каком-нибудь Церне, а в тот момент, когда рождается новая вселенная. Думаете, для этого нужна бесконечная энергия, потому что вселенная — огромная, миллиарды световых лет, сотни миллиардов галактик, и какой же должен был быть взрыв, чтобы?… Чепуха! В тот момент, когда вселенная рождалась, она занимала объем… если я вам назову число, вы все равно не поймете, для вас это…
— Вы все время меня оскорбляете, — возмущенно произнес Балцано, — будто я не знаю, что в момент рождения размер вселенной не превышал величины квантовой флуктуации, а это во столько же раз меньше размеров атома, во сколько сам атом меньше современной вселенной. Да?
— Да, — буркнул Лугетти.
— Вот, — удовлетворенно сказал Балцано. — А масса и энергия вселенной были в тот момент так малы, что… Почти нуль. О чем говорить? Даже нежные пальчики вашей супруги могли сделать так… пф… и все взорвалось, и стало расширяться…
— Вы читали мою статью в "Revew of Physics"? — осведомился Лугетти.
Балцано широким жестом отмел такую возможность.
— И уж конечно, — закончил он, — причина, по которой она так поступила…
Балцано пожал плечами и внимательно посмотрел на стену перед собой — подумал, наверно, о том, не пора ли уйти…
— Вот я и спрашиваю, — печальным голосом сказал он, раздумав пока покидать наше общество, — если это ваш выбор, ваша модель мира, если вы сами выбрали ту реальность, в которой сейчас существуете… то почему, скажите на милость, вы выбрали именно ту вселенную, которую взорвала ваша… синьора Лючия… Почему — ведь это ваш выбор — вы (я не вас лично имею в виду, синьор Лугетти, а в принципе… любого человека, ведь выбор совершает каждый, конструируя себе жизнь) всегда выбираете не самый лучший, самый желаемый для вас вариант, а самый оптимальный, для вас лично часто просто смертельный… вот что меня всегда интересовало в этих вселенных!
— Зачем он мучает Вериано? — прошептала мне на ухо Лючия, ей стало неприятно навязчивое желание Балцано заставить клиента ответить на вопрос, который к расследованию, вообще говоря, не имел прямого отношения.
Я поцеловал Лючию в губы, и мир на какое-то время изменился, мы пребывали с ней вне времени и пространства, были только мы, и событие было только одно, оно не длилось, оно просто было и создало немыслимо огромное количество ощущений, я не могу их описать, хотя в памяти все сохранилось, но память не способна оперировать словами…
— Как хорошо, — пробормотал я, когда мы с Лючией вернулись из своего мира в этот, где Лугетти все еще пытался что-то объяснить, он мучительно решал для себя: что именно он может сделать, чтобы остаться, ничего не менять…
— …Каждый наш выбор оптимален, — говорил Лугетти, — мы не можем выбирать себе мир по своему желанию…
— Ну как же? — воскликнул Балцано. — Как же не можете? Вы постоянно это делаете! Выбираете эмуляцию, в которой существуете до следующего выбора! Сами выбираете! Чаще всего подсознательно, но и разумом тоже. Неужели вы себе враги? Почему солдат выбирает мир, в котором его в следующую секунду убьют? Почему больной выбирает мир, в котором через год ему предстоит умереть от рака? Почему жертва выбирает мир, где ее в тихом переулке убивают из-за пяти евро? Почему…
— Я долго думал над этим, — кивнул Лугетти. — Видите ли… Когда я выбираю… Я ведь оказываюсь в мире, где жив, верно? И о том, что в бою погиб солдат, а кто-то умер от рака, и кого-то зарезали в переулке… обо всем этом я узнаю из новостей… или не узнаю вообще, это происходит не со мной. Всегда не со мной. А если со мной, то я этого не наблюдаю, и происходит это в чьем-то другом мире, в мире человека, который узнает о моей смерти от друзей или по телевидению, и в том мире я… не я, а тот другой человек… он жив, верно? Наблюдатель жив всегда, он не может умереть, потому что мир… эмуляция, в которой нет наблюдателя, существовать не может. Именно поэтому я…
— Вериано, — сказала Лючия, — если ты меня обвиняешь в… ну, в том, что я… значит, вот это все… это не твой мир, да? Не твой выбор? Ты противоречишь сам себе.
Лугетти внимательно посмотрел на женщину, которая была его женой. Перевел взгляд на меня, сказал что-то своим взглядом, я мог бы и понять сказанное, но мне не хотелось разбирать мысленное послание, и я отвел взгляд — не свой, конечно, я продолжал следить за каждым движением Лугетти, но его взгляд я от себя отвел.
— Это мой мир, — сказал он, наконец. — Я помню себя. С детства. Не все, конечно. Все невозможно запомнить, память избирательна.
Я покачал головой, но промолчал.
— Я помню, как в шесть лет побил мальчика, который был вдвое старше, помню, как сидел на экзамене в университете и не понимал условия задачи, а нужно было… Помню, как мы с Лючией познакомились, помню нашу первую ночь…
— Я тоже помню, Вериано, — подала голос Лючия.
— Да, ты тоже… Но это моя память создает для меня мир, в котором я живу.
— Вы пойдете с нами или останетесь? — будничным голосом спросил Балцано.
Лугетти встал, обвел нас всех ничего не выражавшим взглядом, подошел к окну и, прижавшись лбом к стеклу, стал смотреть на улицу и на дом напротив, уродливое здание, вместившее в себе, похоже, все мыслимые стили, будто архитектор (наверняка какой-то современный модернист) вздумал продемонстрировать полученные в университете знания, но сумел лишь убедить в том, что знания — склад никому не нужных вещей, лишенных истинной красоты.
— Что станет со всем этим? — пробормотал Лугетти.
— Гм… — сказал Балцано. — Зависит от того, кто на самом деле является в этом мире наблюдателем. А эту проблему еще не решили. Хорошо хоть — не мне решать, я-то точно здесь человек пришлый, выполняю свою работу и только. С синьором Кампорой сложнее. Я прав, Джузеппе?
— Да.
— Что "да"? — с легким раздражением переспросил Балцано. — Ты помнишь свое детство? Свои первые шаги? Как мать кормила тебя грудью? Или ты помнишь другое? Как мы с тобой…
Я прервал его жестом, каким обычно прихлопывают надоедливую муху.
— Я не помню своего детства, — сказал я. — Я найденыш. Как Лючия. Как Гатти — я в этом уверен.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
