Читаем без скачивания Бессердечная Аманда - Юрек Бекер

Что за нелепая идея! Даже для Баруха. Не говоря уже о том, что он имеет весьма поверхностное представление о том, что пришлось бы Аманде по душе. Как он это себе представляет? Он что, хочет, чтобы Аманда ушла на нелегальное положение? А я, значит, должен просить кого-нибудь из здешних корреспондентов западных газет нарушить законы страны, в которой он работает, и добыть для Аманды работу за линией фронта (тем самым подвергнув риску свое собственное положение? И кого он имел в виду, говоря о моих «партнерах»?). Он так говорит, как будто я выписал себе из-за границы полчища западных журналистов, чтобы они выполняли мои прихоти. Но что толку было возмущаться и спорить — все равно от его понимания ничего не зависело. Я сказал, что, если мне еще когда-нибудь понадобится глупый совет, я обязательно опять обращусь к нему. Ну, значит, ситуация с Амандой не так уж безнадежна, заключил он. Может, он просто хотел намекнуть, что считает ее дилемму неразрешимой или что, по его мнению, существуют более тяжкие беды, чем свободные от материальных забот муки праздности, жаждущей богатой, содержательной жизни. Может, запросы Аманды ему казались капризами, он ведь материалист до мозга костей. Но кто знал запросы Аманды?

В день рождения Луизы Рудольф поздравлял ее с пустыми руками. Разумеется, были роскошные розы, поцелуи, пожелания; Генриетта, как положено, вручила маме свои рисунки — и все?.. Луиза не спрашивала, где же остальное, где главный подарок (хотя и так было понятно, что еще не все), Рудольф тоже держал себя в руках и не выдавал секрета. Только время от времени украдкой поглядывал на часы, пока наконец в прихожей не раздался звонок. Луиза, увидев его улыбку облегчения, поняла, что кто-то принес ее подарок.

Это был репортер австрийской газеты, которого я назвал Хунзиккерсм. Ему непременно нужно было взять у Рудольфа интервью по поводу какого-то актуального события. Однако, когда Хунзиккер попросил его об этом несколько дней назад (мол, нет человека более компетентного в этом вопросе, австрийская общественность сгорает от нетерпения услышать его мнение и т. д. — как это обычно делают журналисты), он вовремя сообразил, что более удобного случая не представится, и выдвинул условие: только если Хунзиккер купит ему в Западном Берлине подарок для Луизы. Нет-нет, ничего запрещенного, ничего такого, что нужно было бы контрабандой провозить через границу, — всего-навсего черное кашемировое пальто, потому что она все еще носила пальто, в котором он ее в первый раз увидел. (На самом деле никакого интервью не было. Я уже давно знал этого молодого человека, он не был австрийцем, он работал для радио «Северная Германия» и уже не раз оказывал мне подобные услуги. И это было не черное кашемировое пальто, а красная шелковая блузка, хотя я заказывал сиреневую. И ко всему прочему, этот Долль — так его звали — ошибся на целый день.)

Приличное пальто можно было бы купить и за треть истраченной суммы, но Рудольф знал слабость Луизы к шикарным вещам. Экстравагантность вещи или предмета была для нее даже важнее практической пользы (в новелле я проиллюстрировал это примером, маленькой историей, которую теперь уже не помню), и в этот раз тоже все было как всегда. Она не скрывала своей радости и шепнула Рудольфу на ухо, что отблагодарит его как следует, когда они останутся вдвоем. Потом поблагодарила Хунзиккера, который ждал подходящего момента, чтобы незаметно передать ему чек, и пригласила его на именинный пирог. Поскольку это был сюрприз, она ничего не знала о предстоящем интервью. Пришлось сказать ей об этом, и она тоже выдвинула условие: только если ей будет позволено остаться в комнате и послушать беседу.

Хунзиккер не имел ничего против, но его спросили из вежливости. Рудольф, чье согласие или несогласие имелось в виду, равнодушно кивнул и про себя удивился. До сих пор она всегда за три версты обходила все, что было связано с его работой, и вдруг — почти навязчивый интерес. Рудольфу не верилось, что это всего лишь дружеский жест, благодарность за кашемировое пальто, спонтанность была не ее стихией. Он истолковал это так, что она изменила свою позицию — решила отныне считать его дела и заботы своими, во всяком случае уделять им больше внимания. Тем более что и момент был подходящий: люди ведь любят расставаться со своими привычками торжественно, приурочив это к какой-нибудь дате, например к Новому году или дню рождения.

Луиза сидела в своем новом пальто в самом отдаленном углу (очень трогательно), сделав безучастное лицо. Вскоре Рудольф заметил, что ответы его, хоть он и обращается к Хунзиккеру, на самом деле адресованы Луизе, это его разозлило. (Поскольку это интервью само по себе не имело для меня значения, я не стал его придумывать, только отдельные фрагменты.) Он говорил, словно перед экзаменационной комиссией, без определенной дистанции к своим словам, без юмора. Несколько раз он говорил: стоп, этот ответ не пойдет, он сформулирует его иначе, и Хунзиккер останавливал свой диктофон, отматывал пленку назад и ждал сигнала. Но повторные ответы получались такими же деревянными, как и первые; Рудольф злился на Луизу за ее нечуткость, за то, что она не замечала его неловкости и не догадалась потихоньку уйти. Писателям в его стране, говорил он, например, приходится уделять слишком много внимания тому, чтобы ни одна фраза не оказалась по ту сторону границы дозволенного. Затем, во время второй попытки, он сказал, что писатель должен думать о читателях, а не о том, как угодить цензору. На самом же деле он имел в виду то, что писатель должен писать так, как он сам считает верным, а не так, как этого хотелось бы другим, но это пришло ему в голову лишь потом. Луиза только раз напомнила о своем присутствии, когда встала, чтобы налить им еще чаю; при этом ока улыбалась, как официантка.

Хунзиккер обещал, что интервью займет не более получаса, а сам мучил его гораздо дольше. Рудольф видел, что отведенное ему время давно вышло, но не стал торопить его; он все еще надеялся сказать что — нибудь, что произвело бы впечатление на Луизу. С этого момента интервью имело смысл только благодаря ее присутствию. В конце концов он оборвал беседу, встав и объявив, что тема исчерпана, ничего нового к сказанному уже не прибавить. Ему показалось, что Луиза едва заметно кивнула.

Когда Хунзиккер ушел, Рудольф, несмотря на день рождения, не стал скрывать своего раздражения. Он сказал, что это дурацкое интервью не задалось не только из-за него и Хунзиккера с его наивными вопросами — она тоже виновата. В ее присутствии он оказался не в состоянии сказать ничего умного, он обращал больше внимания на ее реакцию, чем на его вопросы. Уж если она в садистском порыве решила остаться до конца, то почему хотя бы не вмешалась? Почему она, видя, какую чушь он несет, не подкинула ему пару каких-нибудь спасительных мыслей? Молча сидеть рядом этаким огромным ухом — это не только парализовало его, это ведь к тому же еще и совершенно бесполезное занятие: она могла бы потом спокойно прочесть все в газете.

Может быть, потому что день рождения настроил ее так миролюбиво (она все еще ходила в кашемировом пальто), а может, она говорила искренне, Луиза ответила, что не понимает, о чем он говорит, — интервью как интервью, он точно ответил на все вопросы (хотя, может, и не все ответы получились такими сногсшибательными, как ему бы хотелось), а там, где что-то не удавалось, он отвечал со второй попытки. Если уж придираться к мелочам, то, например, на ее взгляд, в некоторых ответах слышались нотки тщеславия. Ей самой эта безобидная доля тщеславия даже нравится, она находит ее забавной (готова была поцеловать его за нее), но стоит ли демонстрировать ее общественности, это другой вопрос. В некоторых ответах он показался ей несколько самодовольным, в некоторых не мешало бы выразить немного сомнения в своей правоте — не всегда уместно преподносить свои взгляды как непреложные истины.

Рудольф с облегчением выслушал ее оценку, которая показалась ему незаслуженно благосклонной. Поскольку он считал ее человеком, которому нелегко угодить, эта неожиданная оценка, противоречившая его собственному ощущению, была для него загадкой. Он снял с нее пальто. Луиза, фривольно улыбнувшись, сказала, что ему необязательно так откровенно напоминать ей об обещанной благодарности, она от него никуда не уйдет. Они сели за стол, выпили шампанского, и все, казалось, было замечательно. Подошло время ужина, Генриетта играла во дворе со своими подружками и давно должна была бы уже вернуться домой, но никто не торопился ее искать.

Рудольфу хотелось еще немного насладиться ее одобрением, и он сказал, что иногда он контролирует свое тщеславие, иногда нет, как, например, сегодня. Однако если отвлечься от этого — как она относится к тому, что тщеславие может служить еще и щитом, позволяющим легче переносить постоянную напряженность между собой и окружающим миром, которую он сам однажды выбрал? Луиза подумала, пожала плечами и ответила: да, наверное, это возможно; с такой точки зрения она этот вопрос еще не рассматривала. Эта мысль, похоже, ей была не очень интересна.