Почти смертельно раненая его ужасным поступком пять лет назад, я продолжала в самых потаенных мечтах желать, чтобы он пожалел о том, что вычеркнул меня из своей жизни.
Как самая глупая влюбленная дурочка, я хотела, чтобы он осознал, что не может без меня. И вчера он сказал ровно то, что я так мечтала от него услышать годы назад. Да, мечтала я об этом давным-давно, как давным-давно запретила себе его любить.
В конце концов, это ведь Барсег.
Ему в принципе верить нельзя, как и любому другому мужчине. Я разве не выучила этого урока раньше? Мне его с кровью вколотили…
В то же время то, что случилось вчера ночью, я сохраню в памяти на всю жизнь.
Интересно, я заперта здесь?
Только хочу встать, проверить, как вдруг слышу, что по коридору кто-то идет. Кто-то большой и тяжелый.
Дверь открывается просто, без звука отпираемого замка. Значит, была не заперта…
Я почти вся прячусь под одеялом, зажмуриваюсь.
Однако слышу, как вошедший идет прямо к кровати. Осторожно ставит что-то на свободную сторону.
Не удерживаюсь от любопытства, открываю глаза.
На меня смотрит улыбающийся Барсег. Осторожно садится на постель рядом со мной.
Он мне завтрак принес — на переносном столике.
После всего того ужаса, который происходил между нами за последние пять лет, он просто взял и принес мне завтрак.
Удивленная, я сажусь в кровати, прикрыв одеялом грудь.
— Доброе утро, — говорит он. — Ты вчера нормально не поела. Не уверен, что ты предпочитаешь на завтрак, принес всего по чуть-чуть.
С этими словами он открывает передо мной стальной колпак, демонстрируя несколько маленьких тарелок. На одной красуются горкой сырники с клубникой, на другой лежит скрученный рулетом омлет с ветчиной, а на третьей тарелке возлежит круассан с шоколадом. Очень похожий на те, что продаются в кафе, находящемся в офисном здании, где мы работаем. Ровно такой же круассан, какими мы с Аней завтракали за работой много-много раз.
От тарелок с едой божественно пахнет.
— Поешь, — просит Барсег. — Хоть кусочек чего-то.
Я беру вилку, отделяю кусочек омлета и отправляю в рот. Насыщенный, яркий вкус, знакомый с детства. Нежнейшее блюдо, которое украсит любой завтрак.
— Ты же любишь кофе, да? — спрашивает он.
Аккуратно пододвигает мне белую чашку с дымящимся темно-коричневым напитком.
— Люблю, — киваю.
Беру в руки чашку, делаю маленький глоточек.
Натуральный, в меру крепкий, совершенно не сладкий, зато бодрящий.
— Барсег, — спрашиваю тихонько. — А что там?
Указываю на небольшой стальной колпак, который прикрывает блюдо чуть поодаль от меня.
— То, что следовало отдать тебе еще вчера, — басит он и враз серьезнеет.
Приоткрывает крышку, демонстрируя мне черную бархатную коробочку.
Вижу ее и столбенею.
Сдвинуться с места не могу.
Барсег берет коробочку в руки, открывает. Изнутри на меня смотрит кольцо с большим грушевидным сапфиром. Оно поблескивает на белом шелке и…
Не манит.
Пугает.
Барсег огорошивает меня, прямо как вчера:
— Искренне прошу, от души, со всей любовью, на какую только способен. Выходи за меня, Снежана! Не по залету, а по любви. Ты же любишь меня? Хоть немного…
Я задыхаюсь от этих его вопросов.
Пытаюсь спрятать лицо за чашкой. Делаю новый глоток кофе, тут же закашливаюсь, отставляю чашку.
— Снежана, тебе плохо? — пугается он.
— Барсег, зачем ты это делаешь? — У меня на глаза наворачиваются слезы.
— Что делаю? — он не понимает.
Вправду не понимает!
— Зачем играешь со мной? — продолжаю с горечью в голосе. — Это какой-то твой новый план? Чтобы как-то по-новому, извращенно сделать мне больно?
— Что за глупости, — качает он головой. — Нет никакого плана. Я вчера тебе правду сказал, все как есть. Люблю тебя…
— Когда успел полюбить? — этот вопрос буквально выпрыгивает из меня, и неудивительно, учитывая сколько пакостей я от него вытерпела.
— Не переставал любить, — отвечает он просто.
Как хочешь, так и понимай его…
Вот только я при всем желании не могу понять.
— Снежана, я не хочу сейчас препираться, — заговаривает он своим особенным убеждающим голосом. — Это честное предложение. Давай пошлем все на хер и поженимся. Все пошлем! Все, что было, все, что нас друг с другом разделяло.
— А родных своих ты тоже на хер пошлешь? — спрашиваю с надрывом.
Как только Барсег слышит мой вопрос про родных, сразу начинает кривиться. Мне даже кажется, что ничего мне на это не скажет. Но он все же отвечает:
— Никого не касается, на ком я женюсь. Мне с тобой жить, мне и выбирать. Мы вообще не обязаны никому ничего объяснять, останемся в столице, будем сами по себе. И да, мне плевать, что подумают, мне только ты важна, пойми. Ночью я окончательно это понял… А если какая дрянь посмеет что-то плохое сказать про мою жену, так я ж этой дряни язык оторву и в задницу засуну. У нас с тобой все хорошо будет, я обещаю тебе. Ты только «да» скажи, мы остальное уладим. Будет тихая свадьба где-нибудь на островах, только ты и я… Нам ведь больше никто не нужен. Что скажешь, Снежана?
Вот какая речь.
Он готов отгородиться от своей семьи, поставить меня на первое место…
И мне до чертиков приятно это слышать.
Но… Но.
Не верю я ему!
— Какие твои мотивы? — не могу удержаться от вопроса, подаюсь вперед на кровати. — Очевидно же, что только из-за ребенка… Признайся, что так!
Барсег начинает злиться. Он хмурит брови и басит:
— Снежан, ты не поняла, что ли? Уже не первый раз объясняю. Ты — мой мотив, люблю тебя.
И вроде бы все идеально сказал. Четко и ясно, любит он меня.
А мне на язык гадости просятся, не могу их сдержать.
— Где ж была твоя любовь, когда ты в ночь нашей помолвки к другой девке побежал? Член ей в рот сунул, а потом на камеру все это снял, меня за волосы схватил и смотреть заставил? Где была твоя любовь в тот момент? Ты меня той ночью предал и показал, что не было у тебя ко мне никакой любви!
На этот раз Барсег молчит долго. Сцепляет челюсть, играет желваками.
Все же отвечает мне:
— Психанул тогда. Мозги задымились от того видео. Шлюху нашел и снял видео, но там и не было практически ничего, я просто на камеру ей сунул в рот, и все. Даже не пытался кончить.
Мне смешно от его нелепых объяснений.
— Для тебя проблема кончить? Да ты же делаешь это ровно в три секунды! Я уже в курсе, как это у тебя происходит…
Барсег снова злится, буравит меня взглядом и строго чеканит:
— Хрен с пальцем не сравнивай! С тобой — да, три секунды для первого раза — даже много. Но то ты, а то шлюха какая-то, на которую мне плевать. Я даже имени ее не знал. Не было у меня с ней толком ничего, только снял компромат для тебя, и все. Триста раз пожалел, что тем утром завалился к тебе на эмоциях. Надо было успокоиться, все взвесить…
— Ты не просто завалился тогда ко мне! Ты меня чуть не изнасиловал тогда! Не помнишь разве? По-твоему, это нормально? Да если бы я сахарницу не кинула…
— В смысле чуть не изнасиловал? В чем это выражалось? Что чуть потрогал тебя? Я же даже никуда рукой не залез. И сахарница — ни разу не страшное оружие, должен заметить. Если бы я хотел что-то сделать тебе, сделал бы, и сахарницей ты бы меня не остановила. Но я не собирался тебя ранить ни тогда, ни сейчас.
— Зато две недели назад поранил! — я уже откровенно на него кричу. — Даже ребенка мне умудрился сделать! Я ведь сказала тебе тогда в гостинице четкое «нет». Что это, как не насилие? И после этого ты на голубом глазу предлагаешь нам жениться? Забыть прошлое? Мне больше забывать, чем тебе!
— Посмотри мне в глаза, Снежана! — гаркает он. — Посмотри и скажи, что две недели назад в гостинице не хотела меня. Ты не хотела? Ну! Ответь…
Молчу.
Хотела, еще как.
Хотя признаваться не собираюсь.
— Мы можем до конца наших дней сидеть и припоминать друг другу все то, что было, — качает головой Барсег. — Но цепляет нас это так сильно только потому, что оба неравнодушны. Я готов признать, что это так, а как насчет тебя? Так и будешь шипеть на меня? Шипи, если хочешь, давай. Хочешь, стукни меня… Я все перетерплю. Только по итогу признай, что я тебе нужен. Ну хоть немного…
