Максим, наконец, догадался для чего сидят эти дедки все дни напролет, сторожа у закрытого шлагбаума. Они были старыми, опытными рекрутерами, вербующими теперь уже редких беженцев осесть у них в деревне, чтобы прибавилось рабочих рук на полях, влилась свежая кровь в жилы умирающего села, чтобы забегали снова дети по грязным улицам — надежда на дальнейшее возрождение и если не процветание, то хоть какое-то терпимое существование, жизнь.
Максим покачал головой:
— Извините, деды, но у меня свои дела. Может быть как-нибудь потом, ближе к посевной…
Деды снова закивали головами — конечно, конечно, мил человек, дела у всех свои, настаивать не смеем, а ежели надумаешь, то к посевной в самый раз будет, на посевную молодые руки ох как нужны, да и погода у нас весной не то что сейчас — солнышко греет, земля теплая, мягкая, в ручьях рыбы видимо-невидимо, в лесах ягоды, в землице копаться одно удовольствие, воздух свежий так кровь по жилам гонит, что и после рабочего дня силы есть на девку взобраться, я девки у нас, паря, тут — во, здесь — во, ласковые, как телята, как поцелуют, как песню затянут… Да, паря, это ты хорошо решил, сейчас что холода на носу, а дом-то поправить надо, дров наготовить, печку переложить, хотя, паря, это и не обязательно-девки у нас сами, словно печки, можешь даже троих взять — две по бокам, а третья сверху, вместо одеяла, мы на это не в обиде, девке что главное? чтоб любил ее мужик, тем более, здесь и стараться нечего, девки у нас, паря, кипяток, заводные, чуть тронь в том самом месте дальше все сами сделают, только лежи, в потолок смотри, да титьки щупай…
— Говорят, дедушки, — прервал любвеобильных знатоков девичьих прелестей Максим, — где-то тут недалеко от вас теплицы какие-то сохранились с прошлых времен.
Дедки замолчали. Вопрос Максима им явно не понравился, но учитывая то, какой хороший разговор у них завязался после чарки, рыжебородый ответил:
— Есть, мил человек, недалеча отсюда оранжереи. Да только туда ездить не советуем — аггелы там живут, как есть аггелы. Еще с хороших времен там поселились. Зданий, как в городе, понастроили, начальство им из города часто ездило. Вот по этой дороге и ездило, иначе кто бы тут такую дорогу проложил глушь ведь тут у нас. А когда заваруха-то началась, то иx даже и не бомбили. Нас бомбили, соседей бомбили, даже лес пустой бомбили, а их не трогали. Мы в ту cторону до сих пор не ходим — страшно. Зачем тебе туда? Давай сейчас к нам, у нас самогон, картошечка, а девки, паря, во!
— Цветы мне, дедушка, нужны. Женщине хочу подaрить.
— Цветы говоришь, — задумчиво сказал опрятный, — полюбовнице, значит. Поздно ты, батенька, спохватился. Это все равно, что видами на яровые сейчас интересоваться. Насчет цветов в оранжереях не знаю, но есть место и поближе. Плохое место, нехорошее, но не в тех проклятущих оранжереях. Ты как дальше поедешь, так внимательно по правую руку смотри — проселок будет. Хоть и говорят — не ищи проселочной от столбовой, а только ты туда поверни. Там, за лесом поле и увидишь. Растет там что-то наподобие цветов, только какие сейчас цветы, нежить, наверное, одна. Ты поосторожнее с ними будь.
Максим горячо поблагодарил дедов, пожал им руки, обещал обязательно весной приехать, может быть и с полюбовницей, полюбовница ведь что — не жена, да и городские они, широких взглядов придерживаются, поэтому она девкам не помеха, а девки у нас — во, как кипяток, мягкие, гладкие, чуть тронь — сразу возгораются, только дом от пожара береги, а уж как начнут титьками ласкать… Деды подняли шлагбаум и еще долго махали ему вслед.
Все было так, как объяснил опрятный дед. Максим проехал два километра, внимательно разглядывая правую обочину, но там все тянулись нагромождения железного мусора, глубокие рвы с жидкой грязью, издали обманчиво похожие на хорошо укатанную дорогу, и никаких следов, никакого намека на проселок, который бы вел через уже непаханую коричневую целину к сплошному редуту соснового леса.
На горизонте, прямо по ходу дороги, начало вырастать из земли то, что Матильда скромно обозвала «оранжереями»-невероятно высокие, черные, как обсидиан, прямоугольные, треугольные, цилиндрические и прочие монолиты, очень похожие на рассыпанный детский строительный конструктор каких-то великанов. Максим остановил машину и достал бинокль. Даже самое мощное увеличение, на которое только был способен электронный преобразователь, мало что прояснило мегалитической картине — оказалось, что черные поверхности представляли собой плотное переплетение разнокалиберных труб весьма разнообразного сечения. Максиму показалось, что по этим сплетениям очень быстро перемещаются разноцветные сверкающие огоньки, но это могло быть просто отблеском лучей садящегося солнца. Большая часть сооружений пряталась за горизонт, и даже спутниковая съемка не давала представления об их циклопической величине.
Максим сразу понял, что его встреча с забавными старичками-гномами была невероятной удачей — несмотря на всю его настойчивость он никогда не решился бы приблизиться к этим чудовищным оранжереям. От них исходило нечто, сходное с ощущением его ладони, лежащей на животе подсевшей к нему в машину гарпии стремление раздавить, привязать, подчинить, высосать маленького никчемного человечка и пустую высохшую кожуру выбросить на помойку.
Максим прошелся взад и вперед по обочине, внимательно вглядываясь во всевозможные следы, оставшиеся после ночевавших здесь птиц, от прошедших людей, лошадей и каких-то странных созданий с трехпалыми когтистыми лапами, не уступающими по размеру человеческой стопе. Все следы сходились в одном месте и упирались в непроходимую стену сваленных, спрессованных танкеток, БТРов, БРДМов и «шииок». Максим осторожно спустился вниз, оскальзываясь на мокрой глине, на его ботинках образовались пудовые наросты коричневой земли, мешающие дальнейшему передвижению и пачкающие полы его плаща. Упершись в обгоревший бок БТРа, он подобрал с мли железку неизвестного происхождения, счистил налипшую на ногах грязь, а затем, интереса ради, потянул тяжелую крышку танкетки и чуть не упал на землю — так легко и беззвучно она открылась. Сквозь неe как картина в круглой раме, виднелся сосновый мрачный лес, за которым и должна быть делянка с цветaми. На машине здесь, к сожалению, проехать было нeльзя, и Максим полез в люк.
Местные умельцы здорово постарались над этим проходом — люк, за который Максим случайно потянул, был обильно смазан солидолом, все внутренности танкетки были аккуратно свинчены со своих мест, демонтированы и то ли выкинуты, то ли приспособлены в хозяйство. Противoположный борт, в котором зияла здоровенная дырa от бронебойного снаряда, был тщательно обработан, отшлифован, особенно острые зазубрины затуплены или срезаны, а идущие вдоль борта коммуникации, кoторые не были уничтожены взрывом и по какой-то причине не разобраны, оказались прижатыми к мeталлическому полу громадной самодельной скобой? Максим, как крыса, пролез через эту сквозную дыру, спрыгнул на землю и оказался на хорошо утоптанной тропинке, петляющей по непаханой меже, огибая редкие воронки и, возможно, минные поля.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
