Читаем без скачивания Селена, дочь Клеопатры - Франсуаза Шандернагор

– Ты еще больше вырос! И так изменился! Ты похож на своего отца. Как же ты на него похож! Мне тебя очень не хватало…

Диоисет, в свою очередь, низко поклонился Царице, но едва он коснулся лбом земли, как четверо кельтских стражников бросились на него и потащили в конец пристани, не обращая внимания на его крики, напоминающие визг зарезаемого кабана. Впрочем, судя по последовавшим бульканьям, ему как раз и перерезали глотку…

Секретарь Царицы Диомед подошел к главнокомандующему египетским легионом и протянул ему дощечку с записями:

– Всех из этого списка немедленно казнить!

Отпустив плечо сына, Клеопатра повернулась к офицеру:

– Убей также оставшихся в живых пленников, царя Армении и его детей. Кроме самого младшего, Тиграна: он еще может мне пригодиться… Что касается расстроивших меня номархов, то их список ты получишь до наступления ночи. – Затем с улыбкой, ясной, словно погожее утро, она сказала александрийскому военачальнику радостным голосом:

– Раздай вино всем моим подданным! Самое лучшее, и всем! В честь победителя Антония…

– А для моряков, госпожа? – рискнул трусливый евнух.

– Мои солдаты подождут до завтра или послезавтра, то есть до прибытия императора и римского флота. До этого они останутся на борту.

Продолжая говорить, она прошла мимо замерших и молчаливых детей, напуганных воплями диоисета и жестокостью стражников; они с удовольствием спрятались бы за той стеной, возле которой их поставили. Темноволосая Иотапа прижалась к такой же темноволосой Селене, с которой они были одинакового роста, и дрожала с ног до головы. Селена держала в руке наспех сорванную в саду розу (это была идея Диотелеса: все матери любят цветы), собравшись с духом, она сделала шаг вперед, поклонилась и с опущенными глазами протянула нелепую розу. Царица остановилась перед увядшим цветком с таким удивлением, словно ей перегородил дорогу эскадрон.

– А… Это мило, да-да… – Затем, вежливо улыбаясь ребенку (улыбкой для официальных приемов), она произнесла длинную фразу, из которой Селена не поняла ни слова: это был не греческий язык; может быть, латынь? Встретившись взглядом с Иотапой, она поняла: Царица только что говорила с ней на мидийском языке! С ней, со своей дочерью! Клеопатра приняла ее за иностранную принцессу…

Глава 24

Космополиты, полиглоты, последователи синкретических религий, Марк Антоний и Клеопатра шли впереди своего времени. Или очень запаздывали. И в той политической ситуации это было слишком заметно. Пассеизм[130] считался неким идеалом античного мира: остановить падение и снова найти «золотой век», следуя и подражая древним, которые, согласно истории, были на короткой ноге с богами, – вот в чем состоял прогресс. Во времена, когда Рим был как никогда римским, захватывая своих соседей и уничтожая их, два любовника, для которых прогресс заключался в обращении к ценностям прошлого, мечтали о воплощении замысла Александра Великого. Открытая империя, простирающаяся до таинственной Страны шелка, мировое государство, в котором будет происходить не порабощение одних другими, а смешение – народов, обычаев, верований; не присоединение стран, а открытие границ: «Единственная родина – это мир, в котором мы живем». Мир, Ойкумена, в прямом смысле «общий дом»… Антоний начал воплощать эту давнюю мечту. От имени римской державы, которая умела только пожирать захваченные земли, он осмелился приумножить протекторат, царства друзей и союзников, которым он выбрал принцев среди знатных коренных семей. Греко-римская сверхдержава с поместными царями – божественными, а под их властью – небольшие вассальные государства с собственными суверенами, деньгами, законами и, вполне возможно, римскими легионами, находящимися на их территории под командованием Рима. Общий дом…

И он, и Клеопатра с самого детства много путешествовали и не представляли себе другого универсального языка, помимо греческого, хотя спокойно воспринимали чужие обычаи, манеру поведения и просто наслаждались тамошней жизнью, не гнушаясь при случае кое-чему поучиться.

– Слушай, бельгийские племена так не поступают, – констатировал Антоний, который сражался от Атлантики до Каспийского моря и от Черного моря до Красного. Или же:

– А у варваров с Кавказа я видел совершенно обратное.

Опираясь на толкования первых Птолемеев и служителей Исиды, Клеопатра уверяла, что все народы почитают одну и ту же богиню, плодовитую Мать и Спасительницу, называя ее разными именами; что Зевс, Серапис, Мазда и Баал – названия одного и того же небесного владыки; что Осирис, Адонис, Апис и Дионис – это тоже одно божество, смертный, восторжествовавший над смертью.

И эти двое будут разбиты человеком, который никогда не вылезал из своей дыры? Тип, который кроме Италии знал только Далмацию – ее противоположный берег! Узколобый, говорящий исключительно по-латыни, он считал, что Тибр – самая большая река в мире! Луцилий был этим поражен: с того момента, как римский флот покинул мыс Тенарон и направился к Кирене, молодой республиканец, севший на корабль Антония, не прекращал искать происходящим событиям не военное объяснение (оно ему было известно), а божественное обоснование. Чего хотели боги? Именно этот вопрос он желал бы задать греческим философам Аристократу и Филострату, которые снова входили в состав войска Антония после побега римских сенаторов. Но Филострат вернулся вместе с Царицей, а Аристократ находился в тылу.

«Чего хотели боги?» Луцилий постоянно задавал себе этот вопрос в те долгие часы, которые проводил в командирской каюте адмиральского корабля у изголовья больного и отчаявшегося императора: генерал страдал от лихорадки, уверенный, что его свалила с ног гнилая вода, которую они пили на берегу. Теперь он употреблял только неразбавленное вино и беспрестанно переходил от горячки к опьянению, от депрессии к возбуждению.

– Ах, Луцилий, – говорил он, проснувшись, – ты все-таки меня не предал? Ты все еще здесь, друг мой? Нет, «мой лучший недруг»… А, Луцилий? Мой самый дорогой враг!

Эта шутка возникла в день их встречи. Шутка, которая напоминала обоим весьма необычные обстоятельства их встречи, когда Антоний произнес, обнаружив этого смелого пленного:

– Солдаты, пытаясь найти врага, вы привели мне друга!

Это произошло во время битвы в Филиппах, десять лет назад, когда Марк Антоний победил Брута и Кассия, убивших Цезаря республиканцев, – говорят, что это было самое большое сражение в истории, потому что в плен попало больше двухсот тысяч солдат. В то время Антоний был великолепным и непобедимым и, когда он шел по полю битвы впереди кавалерии, Кассий покончил жизнь самоубийством, а Брут сбежал.

Поскольку за беглецом отправился отряд из наемных галльских войск, молодой Луцилий подошел к ним и сказал, что он и есть тот самый человек, которого им велено искать. Таким образом он хотел выиграть время для своего командира. На Луцилии были богато украшенные латы и красный плащ, к тому же галлы никогда не видели в лицо вражеских военачальников, поэтому под звуки труб они привели пленника в штаб. Предупрежденный о добыче Антоний очень удивился, узнав, что его противник сдался, да к тому же наемным войскам! Затем, с первого взгляда обнаружив подлог, он собирался было вспылить, когда Луцилий заговорил:

– Никто не возьмет Брута живым. Что касается меня, то я обманул твоих солдат и готов принять кару.

Разъяренные галлы уже ринулись было поставить пленника на колени и отрубить ему голову, но Антоний остановил их:

– Спокойно, товарищи! Я понимаю вашу ярость. Но вы не могли добыть лучший трофей: пытаясь найти врага, вы привели мне друга. Я убил бы Брута, вы это знаете. Но я хочу, чтобы такие храбрецы, как этот парень, жили вечно! – И он обнял пленника.

С того дня Луцилий, словно пес, следовал за своим хозяином; его жизнь больше ему не принадлежала: теперь ею владел спасший его Антоний.

Потихоньку, с осторожностью кормилицы, Луцилий приподнял голову императора, чтобы напоить его. Это путешествие никогда не закончится! В таком случае следовало бы поскорее прибрать к рукам киренские легионы. Без гребцов флотилия будет стоять, ведь к берегам Африки они идут на веслах… Как в этих условиях можно было надеяться опередить посыльных Октавиана и успеть объяснить войскам поражение при Акциуме, чтобы предупредить их предательство?

Двумя днями ранее, когда сильный западный ветер то и дело относил их в сторону Греции, император производил точный подсчет своих резервов:

– Одиннадцать легионов. Чтобы спасти Египет, я могу рассчитывать на одиннадцать легионов. Три из них в дельте Нила. Четыре в Сирии; их я перемещу ближе к Иудее: с помощью войск моего друга Ирода они защитят восточную границу, как раз в Газа и Аскалоне, и я смогу защищать стены Пелусия!.. С ливийской стороны у меня по-прежнему стоят четыре легиона: когда высажусь в Кирене, поставлю на египетский аванпост лучший состав и укреплю оборону – на случай, если этой тряпке захочется послать против меня свою африканскую армию! Что касается самого берега, то флота Царицы хватит, чтобы его отстоять, ведь речь идет о защите двух портов, Паратониона и Александрии, а все остальное неприступно… Ну, Октавиан, держись, шельмец, я еще не сказал своего последнего слова!