Основная часть флота двигалась под всплески весел через залив, чтобы возобновить, уже основательно, обстрел крепости.
Так, сочетая действия на берегу и на море, Дориа рассчитывал добиться быстрейшей победы и завершения этого сражения, грохот которого сотрясал воздух. Однако каждая сторона несла сравнительно легкие потери, а десант не достиг желаемой цели, и исход битвы грозил стать ничейным. Частично – благодаря прочности крепостных стен, частично – из-за никудышной стрельбы турецких канониров.
Пока испанцы Сармьенто преследовали на улицах города уцелевших янычар, Джаннеттино и Просперо привели свои отряды к краю рва, опоясывавшего малый форт. С его высокой стены раздавался неумолчный громкий жалобный призыв: «Во имя Христа, спасите нас!»
Джаннеттино прислушался.
– Что за мольба? – спросил он.
Один из офицеров ответил ему:
– Это христианские невольники, захваченные во время вероломных набегов.
Джаннеттино был недоверчив по натуре.
– А если это ловушка неверных? Ведь они коварны, как сатана.
Стенания продолжались. У молодого генуэзского офицера разрывалось сердце.
– Туда легко добраться. Ров – сухой.
– Повременим, – ответил Джаннеттино не допускающим возражений тоном. – Возможно ли, чтобы рабы оставались без присмотра? А если там стража, могли ли они поднять такой шум? Я не собираюсь попадать в турецкий капкан.
Однако к ним уже подошел Просперо со своей дружиной.
– Что там такое? – Он тоже прислушался к несмолкающим мольбам.
Джаннеттино объяснил, что происходит, и поделился своими подозрениями.
Просперо презрительно усмехнулся:
– Стражники просто бросили их, чтобы атаковать нас. Это был тот самый отряд, который мы разгромили. Я иду туда.
– А что же крепость?
– Крепость подождет. Сначала освободим братьев во Христе, да и солдаты разомнутся перед штурмом.
– Но адмирал дал нам четкие указания, – поспешно напомнил Джаннеттино.
– Синьор изменил бы их, будь он здесь.
Джаннеттино понял, что это камень в его огород.
– Когда-нибудь, – пророчески изрек он, – ваша самоуверенность выйдет вам боком. Это может случиться уже сегодня.
– А может и не случиться. От судьбы не уйдешь, как сказали бы враги.
– В любом случае желаю успеха, – произнес Джаннеттино с прощальным поклоном.
Приказав трубачам играть отбой, он отступил с войском.
Просперо со своими солдатами преодолел ров у подножия вала и оказался у закрытых ворот. Опустошили дюжину пороховниц, порох уложили под воротами и подожгли. Оставшиеся бревна разнесли тараном из связки копий, которым орудовал десяток самых сильных воинов.
Западни, как и ожидал Просперо, не было. Они попали во двор, где не оказалось солдат. Из-за закрытой на засовы двери неслась многоголосая мольба невольников. Выбить дверь оказалось нетрудно, и из невыносимо зловонной темницы на залитый ослепительным солнечным светом двор хлынул поток людей. Почти обнаженные, они смеялись и плакали, обнимая своих избавителей. Тут были одни мужчины, с нечесаными волосами и бородами, кишащими паразитами, ужасно грязные. Многие оказались в кандалах, некоторые были страшно изуродованы, и едва ли можно было увидеть спину без шрамов, оставленных плетьми.
Просперо наблюдал за их ликованием с жалостью, смешанной с гневом против тех, кто довел христиан (в том числе и знатных) до такого животного состояния, в каком не бывала ни одна бессловесная тварь. Без малого девятьсот этих существ всех возрастов, сословий и национальностей были согнаны в темницу и заперты при приближении императорского флота, заперты во мраке и холоде, что само по себе уже было мучением.
Какое-то время он позволил им плясать, визжать и греметь цепями. В этом ликовании было что-то нечеловеческое, и оно вызывало отвращение. Узники прыгали и скакали вокруг своих освободителей, радуясь, будто собаки, с которых сняли ошейники. Наконец он решил как-то обуздать это всеобщее безумие. Найдя в сараях и мастерских инструменты, солдаты сбили самые тяжелые оковы. Потом освобожденных построили в колонны, половина войска стала впереди, другая прикрыла тылы, и все двинулись маршем из этого ужасного места вниз, к молу, где пришвартовалось с полдюжины галер.
Большинство шли с радостью, но с некоторыми возникли проблемы.
Многие из самых здоровых и сильных шумно требовали мести своим пленителям и мучителям. Обретя свободу, они первым делом возжаждали возмездия. Поначалу Просперо силой удерживал их, но вскоре смирился и решил, что неблагородно обращать людей в новое рабство, едва вызволив из прежнего. Вероятно почувствовав угрызения совести, он не стал мешать сотне желающих влиться в дружину, идущую на штурм крепости. По их словам, они нашли бы оружие в домах, которые попадутся по пути. Некоторые были еще в ножных кандалах и поддерживали их руками, являя собой ужасную картину.
Итак, Просперо отпустил их, пожалев тех турок, которые встретятся им на пути, и полагая, что их боевой дух окажет ценную помощь Джаннеттино.
Последовавшие затем осложнения произошли из-за того, что солдаты Джаннеттино, ведя себя как завоеватели в оставленном врагом городе и имея, по их мнению, право на грабежи, накинулись на неохраняемые богатства, брошенные на милость победителя, и забыли про свою главную цель.
Джаннеттино не видел причин сдерживать их. Он считал, что чем дольше адмиральские пушки станут обстреливать крепость, тем больше будут подавлены ее защитники и тем скорее капитулируют перед сухопутными войсками. Командующий с более проницательным мышлением или с большим опытом мог бы предвидеть последствия этих преждевременных плодов победы, даже без той сумятицы, которую внесли освобожденные рабы, искавшие оружие. Ведь они позабыли о своих первоначальных намерениях, как только присоединились к грабящим солдатам, и тут же заразились мародерством. Возвышенные помыслы о подлинной справедливости тотчас же уступили место низменным мыслям о том, что для возмещения своих страданий лучше лишить неверных собак их богатств, чем жизней. За годы мучений они узнали, какие несметные сокровища накоплены в городе, и взяли на себя роль проводников, наводчиков мародеров. Вскоре отряд Джаннеттино распался на группы мародеров, рыскающих по городу и проникающих даже за его пределы, на окраины, где жили самые состоятельные горожане. Если в мусульманских домах не было вина, то было золото и драгоценности, шелк и женщины, возбуждавшие варварские инстинкты солдат, похоть которых только усиливалась при виде паранджи.
Джаннеттино оставался на базарной площади, откуда и начался грабеж. Он стоял среди разоренных торговых рядов с полусотней приспешников, которые уже до предела нагрузились трофеями и пресыщенно взирали на фрукты и теперь уже тошнотворные турецкие сладости, в изобилии лежавшие перед ними.
Тем временем Просперо погрузил восемь сотен спасенных христиан на шесть галер, стоявших у мола. Потом в длинной лодке отплыл с одного из судов на «Грифон» для доклада адмиралу.
Дон Алваро де Карбахал был на борту флагманского корабля, и, когда Просперо поднялся на корму, ему стало ясно, что он застал тут перебранку.
Когда падающие ядра убили или покалечили с десяток человек, «Грифон» отошел подальше от берега на безопасное расстояние. Оказавшись на борту, Просперо увидел, что весельные рабы рубили спутанные канаты, стараясь убрать сломанную мачту, которая причиняла массу неудобств.
Дориа с непокрытой головой, но в блестящей кирасе стоял у перил. За его спиной маячил дон Алваро. Адмирал нахмурился при виде Просперо.
– Что привело вас сюда, синьор? Вам же приказано быть на берегу.
С необычной для него вспыльчивостью Дориа добавил:
– Разве кто-нибудь из вас оспаривает мой авторитет? Прежде чем все закончится, я хочу, чтобы каждый уяснил себе, кто же командует этой экспедицией.
Дориа редко выходил из себя, и Просперо сразу же предположил, что сорвался он из-за дона Алваро, а прежде его изрядно обеспокоили обрушившиеся на судно ядра. Просперо улыбнулся этому взрыву гнева.
– Я прибыл сюда для доклада, синьор. Мне посчастливилось освободить почти тысячу христианских невольников, которых я обнаружил в форте.
Он рассказал и о том, как ими распорядился, чтобы адмирал уяснил его намерения.
Этого было достаточно, чтобы тот устыдился своей насмешки, которой встретил прибывшего с такими отличными новостями. В пышных выражениях адмирал похвалил Просперо за такое достижение и, торжествуя, повернулся к Карбахалу.
– Вы слышали, дон Алваро? Тысяча наших христианских собратьев, освобожденных из рабства неверных! Вы по-прежнему будете утверждать, что я напрасно трачу здесь порох?
Рев канонады заглушил ответ дона Алваро. Волны белого дыма покатились по берегу перед галерами и за крепостью. И снова пушки дали залп. Но из крепости теперь не отвечали. Заметив это, адмирал принялся гадать, то ли турки сломлены, то ли хитростью подманивают их поближе.
