Е.П.: Я вынужден сказать: потрясающая все-таки это персона — Кузнецов! Он был не только такой служака «чего изволите», он был один из самых ярких шестидесятников и инициативу мог проявить. Ты же знаешь, у меня был с ним процесс судебный…
А.К.: На котором я присутствовал.
Е.П.: Да, присутствовал… Я хотел в качестве свидетеля вызвать Филиппа Денисовича Бобкова как автора книги «КГБ и власть», понимаешь? Естественно, Бобкова не позвали, он уже служил у либерала Гусинского, а прозвучала на суде цитата из его книги. И в книге этой было описано, как он, начальник пятого управления КГБ, которое идеологией занималось: высылкой диссидентов, не только писателей, с его непосредственным участием был Гладилин выслан, кто-то посажен, — все это делало пятое управление; так вот, разговаривает он со своим коллегой, гэбэшным начальником, и тот ему говорит: «Вот есть такой малохудожественный альманах “МетрОполь” — это говно, и хер с ним, его можно взять и напечатать, пятьсот там или тысячу экземпляров. Но карьеристы из Союза писателей во главе с Феликсом Кузнецовым стоят насмерть, раскручивают скандал…»
А.К.: Это есть и в Васиных воспоминаниях о «МетрОполе».
Е.П.: У нас будет отдельная тема о «МетрОполе», сейчас я просто говорю об этом, чтобы нарисовать более цельный портрет шестидесятников.
А.К.: И индивидуальный портрет одного из них — Феликса Феодосьевича Кузнецова. Он яркая фигура шестидесятничества — потому и яркая, что шестидесятники были разные, а он вобрал многое от всех. Начиная от ортодоксов православных, националистов — и до крайних либералов. Он же мог быть и бывал каким угодно…
Е.П.: Не удержусь, чтобы еще одну историю не рассказать. Ты знаешь такое имя — Герман Плисецкий?
А.К.: Конечно.
Е.П.: Мне это рассказывал Юз Алешковский, а они были друзьями с Германом. Вот закончили они вместе университет, и Кузнецов тоже… И поскольку он человек вологодский, ему как-то надо было цепляться за Москву. А тут ему предложено было написать фельетон о стилягах, о тунеядцах разных… А Герман Плисецкий вел вольный образ жизни, писал стихи, нигде не работал — словом, богема. Ну, и уехал в Крым, кажется, куда любили шестидесятники ездить, пошататься просто. А Феликс считался его близким другом. И он пришел к маме Германа и сказал — мол, у меня есть возможность Германа стихи напечатать. И та ему дала черновички или рукописи какие-то, а он соорудил фельетон, где изобразил своего товарища в виде, значит, тунеядца и вообще… Напечатал его стишки какие-то, процитировал упаднические строки, представляешь? Я, признаться, в эту историю не поверил, хотя уже Феликса Феодосьевича знал, но Юз клятвенно уверял, что правда. И когда они уже были люди немолодые, Феликс встретил Плисецкого и сказал: «Извини, Герман, виноват перед тобой, бес попутал…»
А.К.: Ну, ладно, Бог с ним, с Феликсом Феодосьевичем, ну его. Давай вернемся к феномену шестидесятничества. Ключевое явление — XX съезд. Он либеральную левую интеллигенцию на Западе поссорил с коммунизмом, он им открыл глаза на коммунизм, и многие из них с коммунизмом расплевались. А нашим не до конца открыл глаза, они сначала поверили, что советский социализм можно улучшить. Потом-то прозрели, но это позже. Поколение шестидесятников впервые по-настоящему увидело действительность в ясном свете, когда стали закручивать после Никиты гайки.
Е.П.: А после XX съезда они поверили партии. Партия — коллективный разум, который всегда прав. И Сталин был не прав, а теперь партия все исправила. И все это называлось — сейчас только посмеяться можно — «возвращением к ленинским нормам».
А.К.: А потом умная партия поняла, что если сталинское время поносить, то скоро и до ленинских норм доберутся, и стала тормозить, а многие шестидесятники уже тормозиться не хотели. Зато те, которые хотели, те кинулись тормозиться впереди паровоза…
Е.П.: Да, и при этом вросшие во власть шестидесятники были и своеобразной пятой колонной, которая потом перестройку сделала.
А.К.: Которая спасала социализм путем реформ. Это счастье наше, что советский социализм путем реформ спасти нельзя, можно только разрушить. Социализм советского образца — как некоторые раковые опухоли: пока ножом не тронул, есть время еще немножко пожить, как операцию сделал — привет… Вот Горбачев начал операцию… Они-то думали, реформисты, спасти систему и самим спастись с нею, а не вышло. Оказалось — и так и так конец.
Е.П.: Есть еще одна популярная точка зрения. Среди молодых, горбачевского поколения советских начальников — то есть шестидесятников, пошедших в советскую власть, — были просто завистливые. Вот они ездили по делам по всему миру и смотрели, как живут их сверстники. И видели, что там человек, который по рангу в сто раз, в тысячу раз ниже, живет лучше — так на кой черт нам сдался такой наш социализм?
А.К.: Да, правильно, в этом анализе ты прав. Но независимо от мотивов шестидесятники как цельное поколение, как группа, которая, собственно, определяется просто по датам рождения, — они сыграли уникальную роль в истории страны: и в истории культуры нашей, и в истории просто общества. Вот почему их и называют общим названием. Всё это уже потом: семидесятники, восьмидесятники — это всё от лукавого. Шестидесятники — их почти сразу так назвали, потому что было видно, как поперло целиком поколение.
Е.П.: Термин, по-моему, Рассадина.
А.К.: Кажется, да… И какую позицию ни занимали отдельные шестидесятники внутри своего поколения — советскую, антисоветскую, — но это было великое поколение.
Е.П.: Притом что были и другие мощные поколения. Пережившие революцию — поколение Маяковского — Есенина, условно говоря. Потом пережившие войну, фронтовики, появившиеся в литературе после войны. То есть такие, как Астафьев, Виктор Некрасов… А уж потом — те, кто после пятьдесят шестого года, после XX съезда. И вот смотри, что я тебе хочу сказать: все предыдущие поколения принимали правила игры и делали вид, что они верят…
А.К.: Нет, они верили. Предыдущие поколения верили.
Е.П.: Это очень тонкая грань… Ну, скажем так: все предыдущие поколения, до шестидесятников, они искренне делали вид, что верят. Так мне кажется.
А.К.: А мне кажется, что они верили, а не делали вид. А вот шестидесятники — это было первое советское поколение, которое довольно быстро разуверилось. Их вера пошатнулась в пятьдесят шестом году, после XX съезда. Еще не рухнула — только пошатнулась.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
