Читаем без скачивания Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад - Коллектив авторов

По ночам Аксель сидел голышом по-турецки на их скрипучей ночлежной кровати, бренчал на банджо и сочинял новые песни о своей любви к Рапунцель, а та лежала рядом и беззвучно подпевала ему.

Тем временем Дезире оставляла Акселю записки на прежнем месте – в зубастой трещине стены между Нутрогниллом и Академией Бойкнут, скрытой за вьющейся по кирпичу японской жимолостью. Вот уже больше месяца они так и лежали там без ответа. Может, он обиделся, что она не пошла с ним в сарай к медсестре? Или расстроился из-за кольца, которое обронил в море? «Пусть я буду во всем виновата, – писала Дезире в одном из непрочитанных писем, – если это вернет твою любовь ко мне. И я не буду строить из себя невинность!»

Однажды осенью, когда японская жимолость совсем облетела, Дезире обнаружила, что записок в трещине больше нет. Но ее радость продолжалась всего пару секунд. Цепкие пальцы сестры Вирсавии цапнули девушку за локоть и потащили в часовню, где два детектива в сухих плащах жевали зубочистки, кроша их в пыль. На церковной скамье рядком лежали все ее записки. Ее собственный почерк, такой беззащитный под взглядами этих мятых мужчин, неприятно удивил Дезире – до того он был жалкий, петли «l» и «o» так по-детски неуклюжи, да еще эти нарочитые жирные точки над «i».

– Ты последняя, кто его видел, – сказал детектив слева, и девушку больше не надо было уговаривать. Сердце так встрепенулось, что она чуть не закричала от радости. Она сразу простила Акселя, которого все эти недели просто ненавидела за такое свинство. Значит, он не бросил ее, он не нарочно оставлял ее письма нетронутыми, а ее слова невысказанными. И она рассказала детективам о чертовом колесе, об упавшем в море колечке, о русалке на деревянной лошади, и каждое ее признание сопровождалось свирепым, однако же комичным подзатыльником – монахиня шлепала ее мухобойкой, уцелевшей еще от мирской жизни, когда сестра Вирсавия работала клоуном в варьете. Но не успела Дезире закончить рассказ, как в нее вгрызлось беспокойство – каким огромным облегчением оно было после прежней отверженности. Что с Акселем?

И действительно – что? В ту минуту Аксель катил кресло Рапунцель вверх по мощеной дорожке к особняку над Сан-Жижико – там жил владелец казино «Ватерлоо» со своей женой-инвалидом. Особняк цвета кабачка походил на китовый скелет с порталами из цветного стекла между пористыми ребрами. Витражи изображали классические сцены морских катастроф: проглоченный китом Иона, полузатонувший «Титаник», капитан Немо в щупальцах гигантского кальмара. Владелец казино следил за перемещением кресла по дорожке, вившейся среди разросшихся наперстянок в мухоморную крапинку. Он стоял на террасе, там, где у кита бы крепилась челюсть открытой пасти, и задумчиво покачивал в костлявой птичьей руке бокал бренди размером с баскетбольный мяч – но не пил, не улыбался.

Рапунцель, вопреки здравому смыслу, пристрастилась к мутно-зеленому эликсиру из пузырька медсестры, хотя у нее все вены в руках пропали – слишком неумело Аксель тыкал в них шприцем. В последнее время он колол ее в шею – и не меньше десяти раз на дню, иначе русалка принималась рыдать, раздирая ногтями хвост, до того чесалась у нее чешуя, – но уличная дрянь была разбодяженной и очень дорогой. Чтобы добыть состав клинической крепости, следовало подкупить продажного аптекаря в Переулке Актиний, и ради взятки Рапунцель согласилась продать некоторые свои органы – те, что у нее имелись в двойном или тройном количестве.

Жена владельца особняка тоже была русалка и уже двадцать лет жила на берегу, но внезапно ее здоровье стало резко ухудшаться. Аптекарь вывел Акселя на хирурга, которого в округе звали не иначе как Черный Доктор Добрайн, Органист. Тот собирался изъять у Рапунцель средний плавательный пузырь («Ты и с двумя прекрасно выплывешь!» – пошутил он) и верхнюю маргинеллу («Совершенно бесполезная, как миндалина!» – заявил он, хоть это никого не убедило: если она такая бесполезная, почему же стоит как три плавательных пузыря?) прямо там, на верхней кухне особняка. Следующие пару недель Аксель так часто возил инвалидное кресло по этой извилистой дороге, что Рапунцель со своими кривыми швами понемногу стала напоминать любимую потрепанную тряпичную куклу.

Однажды ночью, плавая под кайфом после инъекции эликсира в ванной все той же ночлежки, Рапунцель коснулась нежными пальчиками губ Акселя – это означало, что она просит его рассказать о той ночи, когда он спас ей жизнь. Аксель начал, но тут же истерически разрыдался. Рапунцель, то покидая реальность, то возвращаясь, старалась убедить себя, что он смеется от счастья.

Той же ночью Аксель подошел к зеркалу и ржавыми ножницами спилил неподатливую бороду. Сбрил стариковские седые волосы, чтобы на голове осталась лишь нежная розовая кожа. И все равно нисколько не стал похож на мальчика, которым был чуть больше месяца назад. Тем не менее, утром он надел чистую водолазку и бушлат, свернул в трубку рисунок Рапунцель, на котором он брел весь мокрый по ночному пляжу со своей драгоценной развалиной – ею самой – на руках. Перевязав рулон ленточкой для волос, в цветной горошек, он сел на автобус до родного города.

Родители Акселя очень хотели, чтобы их потерпевшее кораблекрушение дитя залечило им разбитые сердца, но, как ни старались, ни черточки в нем узнать не могли. Не то чтобы они считали его самозванцем – но в нем не было ни капли той очаровательной, робкой, детской беспомощности, что некогда отличала их сына, и они не могли примириться с тем, что он так испортился. На диване в гостиной родители прижались друг к другу и крепко взялись за руки, безмолвно соглашаясь принять этого несчастного. Аксель сел подальше от них, на скамеечку для ног с вышитой подушкой: теперь половины крестиков на ней не хватало – после того, как Аксель пропал, его мать в тоске целыми днями распарывала все, что когда-то вышила.

– Мы тебя любим, сын, – сказал отец Акселя, но от обращения «сын» к этому огрубелому, побитому жизнью мужику у него перехватило горло, и он так разрыдался, что из носа потекла кровь.

– И у меня есть жена, – наконец произнес Аксель, хотя мужем и женой их с Рапунцель объявила только хозяйка ночлежки, а свидетелем стал ее трущобный супруг. Аксель протянул родителям подарок. – Это она рисовала. Она очень талантливая художница.

– Жена? – Мать машинально выдергивала стежки из розовой монограммы, украшавшей ее шелковый носовой платок.

– Да. Поэтому я и вернулся. Она очень больна. Надо найти врача и вылечить ее. – Аксель подался вперед и показал на рисунок. – Вот она. Целла, моя жена. Тут, у меня на руках. Я спас тогда ей жизнь. И потом спасал, много раз.

Этого хватило, чтобы в отце Акселя погасла малейшая искра желания принять парня обратно в свой дом. Он выпрямился и откашлялся. Голос его посуровел и окреп, словно отец мог обмануть сына, убедить, что не прольет ни слезинки.

– Я другого мнения, Аксель, – вымолвил он. – Это не… Мы тебя растили не для того… – Отец покачал головой. – Это просто наглость. Твоя наглость. Прийти в этот дом. Так оскорбить мать. Непотребство… – Он встал. – Я не потерплю.

Мать шагнула вперед, защищая мужа от душившей его жалости. Она протянула руку к Акселю, и ей понравились его крупные, весомые кулаки, холодный пот на коже. Проводив сына к двери, она надела ему на шею полосатое шерстяное кашне, которое в его отсутствие распустила лишь наполовину.

– Ты его раньше носил, – сказала она, будто Аксель был не в курсе. Потом взяла его под руку и вывела на крыльцо. – Ты почти убедил нас, что тебя уже нет в живых. Так что не надо только нас во всем обвинять.

От матери всегда уютно пахло мускатным орехом и апельсиновой кожурой, хотя она редко заходила на кухню – даже ради ценных указаний кухарке.

– Я так боялся, – сказал Аксель. У него дрожал подбородок. Хоть бы никогда не видеть свою Рапунцель их глазами.

– Помни, мы хотим тебе только добра. – На прощание мать дружески-равнодушно похлопала его по руке – и вернулась в дом. Но когда он почти добрел до калитки, она вышла вновь: – Подожди. – Она догнала его и вынула из складок длинной юбки рисунок Рапунцель, опять аккуратно его свернула и перевязала. Когда Аксель забирал его, мать сочувственно улыбалась, словно жалела парня, которого больше не любят мама и папа. А затем повернулась и ушла обратно в дом.

В ночлежке Рапунцель курила длинную трубку из полого тростника с привязанным на конце выдолбленным желудем, в котором горел цветочный лепесток. Отложив трубку, русалка прохладными ладонями провела по горящим щекам Акселя, красным и распухшим от слез, что он лил в поезде. Вытерла ему нос своим рукавом, потом разделась и раздела возлюбленного, который от горя едва мог поднять руки, чтобы она стащила с него свитер. Рапунцель положила себе на грудь его голову и принялась тихонько водить пальцами по изгибам его уха. Она старалась вспомнить слова песен, которые пела под водой, оживить их мелодии, но все они словно бы покинули ее вместе с отрезанным языком. Наверно, такой защитный механизм, подумала Рапунцель, чтобы не слишком горевать о потере.