Квентин покачал головой.
– Было еще что-то?
– В другой раз я оказалась в отцовском «ягуаре», гнала по шоссе с бешеной скоростью. А мне едва исполнилось четырнадцать.
– Ничего себе!
– Да. Я перепугалась страшно.
– Когда ты вышла из забытья, ты понимала, где находишься и что делаешь?
– Нет, я только чувствовала, как меня что-то влечет... – Дайана посмотрела в чашку.
– Влечет?
– Да. Словно меня кто-то звал и тянул к себе.
– И куда ты ехала?
– Понятия не имею.
– Подумай. Постарайся вспомнить.
– Это так важно?
Собравшись с мыслями, Дайана попыталась пробиться сквозь завесу страха и паники, вызвать эмоции, которые охватили ее тогда, когда она очнулась за рулем мчавшегося «ягуара». Что она сделала? Дайана сбросила скорость, стала искать глазами какой-нибудь указатель. Сердце у нее стучало, как молот. Холодными руками она вцепилась в руль. В предрассветных сумерках все ей казалось чужим. И самое главное – ею овладело чувство страшного одиночества.
Перед глазами вдруг вспыхнул свет, и в нем Дайана увидела тот указатель.
– Я оказалась на шоссе между двумя штатами, – быстро проговорила она, – ехала куда-то на юг. Примерно через час я увидела телефонную будку, остановилась и позвонила отцу. Он... здорово испугался, не меньше меня. – Девушка ненадолго замолчала. – Для меня эта поездка закончилась новой клиникой, новым врачом и новой методикой лечения.
– Извини, Дайана, я не подумал...
Она подняла голову, посмотрела на Квентина.
– Это был единственный раз, когда я соглашалась на любое лечение. Представь, Квентин, что тебе нет и четырнадцати, а ты приходишь в сознание за рулем автомобиля, в пять часов утра, едешь черт знает куда и того гляди разобьешься. Сначала я подумала, что так и хотела поступить. Думаю, отец именно этого и испугался.
– А что говорили врачи?
– Верили ли они, что я склонна совершить самоубийство? – Дайана тяжело задышала. Грудь и плечи ее часто вздымались и опускались. – Некоторые верили, я точно знаю. Но я никогда не делала того, что такие люди обычно делают. Я не пыталась вскрыть вены и вообще причинить себе какой-либо вред. Я не думала об отравлении лекарствами. Я никогда не заговаривала о самоубийстве, не рисовала картин, которые хотя бы косвенно указывали на склонность к суициду.
– Часто ты впадала в забытье?
– Да нет. – Дайана поморщилась. – Раза два в год. Обычно все происходило спокойно – я вставала с постели и садилась в кресло, где и приходила в себя. Мне самой иной раз казалось, что я так спала. Но снов я не видела – это точно.
– Подсознание – хороший страж, оно защищает нас от того, что мы не можем либо сделать, либо вынести, – сказал Квентин. – Не удивлюсь, если теперь, когда ты понимаешь, что ты экстрасенс, перед тобой откроются новые двери.
Дайана с ужасом подумала об этой перспективе – возможно, более пугающей, чем страшные провалы в памяти.
– Один из врачей, с год назад, предположил, что в забытье я впадаю по причине побочного действия медикаментов, – сказала она.
– И тогда он отменил тебе все лекарства? – насторожился Квентин.
Девушка кивнула:
– Первые два месяца стали для меня сущим адом. Поначалу я находилась на амбулаторном лечении, но вскоре меня поместили в клинику, под постоянное наблюдение врачей. Состояние у меня было жуткое. Мне прописали кучу лекарств, но не таких сильных, как прежде.
– Седативные препараты? Успокоительные, антидепрессанты, да?
– Да. Как только я перестала принимать свои обычные лекарства, я впала в сверхрвозбудимость. Потеряла почти девять килограммов, все время ходила. Места не могла себе найти. Говорила настолько быстро, что меня никто не понимал. Не могла спать, концентрировать внимание. Больше двух минут ни о чем не могла думать. Отец настаивал, чтобы меня снова посадили на прежние таблетки, но врач держался стойко. И ты знаешь, постепенно я стала успокаиваться, научилась владеть собой.
– И сколько с тех пор прошло времени?
Сначала Дайана не хотела ему говорить, но, подумав, решилась:
– Сильнодействующие таблетки я принимала с одиннадцати лет. Не помню, чтобы их когда-нибудь было меньше двух видов. Всегда что-то прописывали. Теперь мне тридцать три. Надеюсь, считать ты умеешь?
– Двадцать с лишним лет?! Треть жизни под наркотиками.
– Вот где оно, забытье. А ты говоришь...
Глава 8
– Послушай, Бекки, не нравится мне эта затея, – сказала Мэдисон.
– Это почему? – удивилась ее подруга. – Мы должны что-то делать, а времени у нас в обрез. Доверься мне, ведь ты же не хочешь оставаться здесь, когда оно явится?
– А оно точно явится?
– Я уверена. Оно всегда возвращается.
– Может быть, на этот раз...
Беки яростно затрясла головой:
– Оно всегда будет приходить, пока его не остановят. А как они его остановят, если ничего не видят? Но увидят они его, только когда узнают и поймут.
Мэдисон помолчала, затем проговорила нерешительно и печально:
– Она такая напуганная там сидела. Ну, после того как он ушел и она закрыла дверь. Взрослая, а такая боязливая.
– Я знаю, – кивнула Бекки. – Но только она может тут все изменить. Или хотя бы попытаться. Это ее мы все тут ждали, я точно знаю. И не забывай – она видела Джереми, а это самое главное. Думаю, что и Мисси она тоже видела.
– А кто такая Мисси?
– Ты ее пока не знаешь, – ответила Бекки. – Она тут находится, наверное, еще дольше, чем Джереми. Правда, живет она в «сером времени» и надолго не выходит – даже когда кто-то открывает дверь.
– Почему? Ей там не одиноко?
– Думаю, одиноко, но Мисси боится того, что случается здесь. Видимо, она знала о том, что с ней должно случиться... до того как это случилось.
– Вот как?
– Ага. Она особенная. Такая, как ты. Я верю, она очень старается найти способ остановить его. Чтобы оно не пришло.
– Значит, Мисси может уйти из Пансиона?
– Наверное.
Мэдисон внезапно рассердилась:
– Да ну тебя! Не верю. Если бы она действительно могла уйти, давно бы ушла отсюда.
Бекки захихикала:
– Тебе не нравится, что я часто говорю «наверное»? Мне мама говорила, что это слово действует ей на нервы. А сама действовала на нервы мне своими замечаниями. Прости, я повторяю это слово потому, что оно помогает мне вспоминать маму...
– А твоей мамы здесь нет? – сочувственно спросила Мэдисон.
– Нет, она не живет в Пансионе. Она находится по вашу сторону двери, но я ее не вижу. Не могу поговорить. Когда-то мы жили вместе – мои родители, мой брат и я, – но потом расстались. Они поискали меня, поискали, но так и не нашли. А потом уехали. Им нужно было возвращаться домой, вот они так и поступили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
