Град Божий
В давние времена, во времена величайших бедствий разлагавшегося Рима, блаженный Августин, защищая истину христианства, развивал мысль о том, что наряду с отживающим и погибающим от своего разврата «градом диавола», в который превратился Рим, есть светлый и живой «град Божий», в котором обитает христианское население империи. Он доказывал, что бедствия, карающие Рим, минуют христиан, которые силой Божией живут счастливо и спокойно даже среди разорений варваров.
Среди бедствий и нестроений современной России, столь часто напоминающей «град диавола», также существует «град Божий», Высшей силой охраняемый в душевном мире и спокойствии даже при самых ожесточенных нападениях обитателей «града диавольского».
Эти уголки «града Божия» каждый православный знает в своих приходах, в своих иноческих обителях; он их встречает среди случайной толпы не знающих друг друга паломников, среди духовных детей всем известных наставников; находит уголки «града Божия» в своей семье и вообще всюду, где верят в Бога, чтут Его и стараются жить по Его, а не по своей воле. Волны житейского моря, воздвигаемого бурей напастей, обрушиваются со всех сторон на островки «града Божия», многое разоряют, многих грубо оскорбляют не только в моменты каких-нибудь «освободительных движений», а иной раз еще и похуже — в моменты торжества порядка. Однако не погибают уголки и островки «града Божия», их обитатели не остаются без поддержки, не умирают с голода, и даже среди напастей чувствуют себя во много раз счастливее, чем их враги и разорители, выходцы «града диавола».
И вот среди хаоса мнений, среди вавилонского смешения идей и языков современной России для всех, еще надеющихся на возрождение родины, главнейшим делом должно быть теперь охранение нашего «града Божия». Что бы ни случилось с Россией, он не исчезнет, как не исчез при разрушении Древнего Рима. Но страшна судьба страны, когда обитатели «града Божия», как некогда блаженный Августин, принуждены сказать себе, что все вокруг развертывающееся есть уже не родина их, а «град диавола», с которым их связывают разве только условия материальной жизни да холодные узы юридического строя. Пусть не постигнет нас это бедствие, ибо в нем — смерть государства.
Родники жизни этической находятся только в «граде Божием». Ими некогда воспользовалась для своего спасения древняя Византия и этим протянула жизнь «ромеев»[64] еще на тысячу лет. Этими родниками воспользовались молодые тогда нации и основали могучие государства и пышные цивилизации. Мы не должны допустить, чтобы теперь наше родное государство отвернулось от этих родников и загубило себя в духовном бесплодии «града диавола». А для этого мы должны всеми силами охранять уголки и островки «града Божия», у нас процветающие среди духовного истощения окружающего мира.
Пусть не покажутся наши слова непонятными. Те, которые пользуются указываемыми нами родниками жизни, без объяснений поймут нас. Те, которые еще остаются хоть немножко христианами, и даже те, которые имели несчастие утратить живую веру, пусть расспросят знающих, пусть побывают в наших оазисах, обителях истинных иноков, побывают у наших святынь, приглядятся к нашим домашним и общественным праздникам этим святыням, и тогда они поймут нас, увидят, что не фразы говорим мы, а указываем действительные источники утешения и духовной жизни, причастность к которым делает человека свободным при каком угодно порабощении со стороны «града диавола». Они поймут, какое бедствие готовят России все, разъединяющие нашу гражданскую жизнь с жизнью «града Божия», и какие необоримые силы могли бы влиться в духовно истощаемую Россию с того момента, когда русские граждане и правители земли решатся снова искать союза с этим источником нравственной жизни и высоты личности.
Бедствия России и ее развращение начались с того, что некогда живой союз стал постепенно превращаться в пустую форму, и даже хуже — стал поддерживаться только из желания подчинить государству свободный «град Божий». Это предприятие — фантастическое, потому что нравственный элемент выше и сильнее юридического. Право юридическое само делается сильно только тогда, когда подчиняется праву нравственному, Божественному. Пытаясь подчинить себе Церковь, государство только отбрасывает от себя всю ее живую силу, которая единственно полезна для него.
И вот с этого подчинения, собственно говоря лишь мечтательного, ибо оно состояло в подчинении лишь внешности, а вело к разрыву союза с самой сущностью «града Божия», — с этого и началось падение России. С возвращения ее к нравственному подчинению государственного закона праву Божественному только и может начаться снова возрождение русского разума, русской мощи, русской доблести, русской исторической миссии.
И мы не должны терять надежды, что еще способна к этому Россия, а в ожидании — наша задача, как для своей собственной души, так и для блага родины и родного государства, — охранять в себе и вокруг себя святость жизни «града Божия», как бы ни мешали этому ложные шаги нынешней гражданственности, временно, нужно надеяться, у нас возобладавшей.
Царь и народ
Еще недавно Москва оживленно готовилась к торжественной встрече своего Государя в самой колыбели Его великого царства. Скорбное событие — кончина старейшего Члена
Царской Фамилии[65] — заставило переменить прежние предположения, и москвичам суждено лишь издали видеть проезд Государя Императора. Надежду на свидание пришлось отложить снова на более счастливое будущее.
В нынешнем году, однако, если не нам, то другим, более удачливым областям Русского царства Господь привел встречать Государя Императора чаще обычного, и повсюду эти моменты непосредственного общения Царя с народом были полны такого же глубокого содержания, как это было бы в Москве, если бы непредвиденные обстоятельства не изменили предположенного распределения времени Государя Императора.
Вторая половина 1909 года отмечена была обилием этих минут непосредственного общения. Особенно памятна встреча Царя и народа на полях Полтавских. Повсюду одинаково заявляло о себе народное сердце. В глубине Украйны, во имя которой фабрикуется преемниками Мазепы «украиньска самостiйность», в Севастополе, омраченном воспоминаниями «потемкинцев»[66] и лейтенантов шмидтов, Русский Царь мог одинаково видеть, что Его верный Русский народ — малорусской и великорусской ветви — остается всей душой с Ним, Самодержавным Царем своим, а не с мазепами, гершуни, шмидтами и прочими разрушителями Русского отечества. «Самодержавие Мое останется таким же, как было встарь», — сказал однажды[67]народу Государь Император. Русский народ со своей стороны всегда и повсюду, когда только его голос не искажается врагами Царя, свидетельствует, что и он в своих отношениях к Царю остается таким же, как был встарь.
Мы произносим эти слова, не забывая ничего из тяжкого пережитого и переживаемого нами времени. Мы знаем — и кто же этого не знает? — что бесчисленными язвами духовной проказы покрыт наш несчастный многострадальный народ. Но мы говорим, что он в глубине своего падения не перестал быть самим собой. За настоящую эпоху он более, чем в самые блестящие времена, доказал, что остается таким, как был встарь, что, изменяя Богу, Царю и заветам родины, он не в состоянии жить, и если может жить, то только с Богом, Царем и преданиями отцов своих. Он может погибнуть, но неспособен сделаться ничем иным, как тем, чем был встарь, и если Господом суждено нам воскреснуть, то мы воскреснем только в старом, извечном союзе с Богом, Царем и заветами родины.
Есть основы души народной, и они неизменны, несмотря на различие обстановки. Государственно-народное творчество возможно и плодотворно лишь тогда, когда зиждется на этой основе, а не на случайных, проходящих помрачениях или опьянениях. Да и различие внешней обстановки не изменяет необходимости твердо держаться на тех же основах. При всякой обстановке народ должен иметь возможность действовать во всю мощь доступной ему силы, и государство должно иметь возможность воззвать к народному воодушевлению, доверию, самоотвержению. Все это в народе вызывается только теми силами, которые созданы им исторически, или — точнее — теми, с которыми он вместе возрос, сложился и окреп.
Не всякий призывный голос народ слышит и понимает, а лишь тот, который ему извечно свой. Народ не произвольно дает свое доверие Царю. Не около всякого, произвольно выбираемого центра народ может сплачиваться, а только около естественного центра своего сплочения, к которому его тянет самая душа его.
Этим центром является для нас и теперь, как было прежде, Царь Русский. Каких бы правителей для нас ни создавали, будь то министры или всенародные собрания, они не получат для нас авторитета, если им не облекает их тот же Царь, какого Русский народ исстари признавал единственным источником авторитета. Все это факты, которые в настоящее время, после всего пережитого, для чуткого и наблюдательного человека стали еще более несомненны, чем были прежде.
