Читаем без скачивания Не все мы умрем - Елена Гордеева

Боярыня Морозова сидела с опухшим от слез лицом и обиженно молчала, потому что она, родная бабушка, справиться с внучкой не может, а чужого человека — ма-че-ху! — внучка слушается. Где справедливость?

Евгения видела муки боярыни — то ли сжигать себя на костре, то ли супостат сам сгинет? — но предпочитала не акцентировать на этом внимания. И, обращаясь к мужу, подмигнула Сашке:

— Вообще говоря, не логика — что дышло, а закон — что дышло. И я уверяю тебя, что ты мыслишь таким же образом. Вот два понятия: полуживой и полумертвый. Это одно и то же?

Михаил воздел очи горе и почесал седой затылок:

— Пожалуй, одно и то же.

— Очень хорошо. Но если равны половины, то равны и целые части, не так ли?

Михаил шевелил губами, сосредоточенно думал и наконец кивнул:

— Да, равны.

— Ну вот, ты и доказал, что живой равен мертвому.

Сашка захохотала, а муж попробовал поддеть жену:

— А тайник-то твой — пуст. Тебя опередили.

— Ну что ж, — смиренно отвечала Евгения, — значит, кто-то оказался умнее меня.

— А мама, между прочим, — заступилась за нее Сашка, — и не говорила, что там что-то лежит. Она просто рассказала, где его искать. Мы хотели всем классом пойти. А потом вернулись: адреса не знаем.

— Все, — сказал Михаил, — в субботу — нет, в пятницу! — переедете с бабушкой на дачу.

— В деревню, в глушь, в Саратов! — Сашка скорчила рожицу.

Дочь повторила любимое выражение Евгении, когда той предлагали отдохнуть на даче. Картошку сажать Евгения не любила, удобства во дворе ей не нравились, а от леса у нее болела голова. «Слишком много озона», — объясняла жена мужу.

Их маленький домик она называла «бочкой Диогена», сидела допоздна на крылечке и смотрела на звездное небо. Что еще делать в глуши, как не думать? И вот теперь то же самое повторяет Сашка, да еще с интонациями Евгении. Это окончательно взорвало отца. Он почувствовал ревность.

— Все! Решено. На дачу до сентября!

Сашка тут же скуксилась, а мачеха, чувствуя в ней родственную душу, утешила:

— Ничего. Чтобы учиться думать, ванна не обязательна.

Когда внучка и бабушка ушли спать, Михаил, ощущая неловкость от своей вспышки, примирительно накрыл руку жены своей ладонью:

— Знаешь, Женька, о чем я думаю? Сидишь ты, перебираешь бумажки у себя на работе, юбку протираешь, кому это все надо? Ты была бы прекрасным следователем.

— Но меня же опередили, — улыбнулась Евгения.

— Это меня опередили, — возразил Михаил. — Я работаю только днем, а они — круглосуточно. Если бы я, как только ты мне рассказала, начал действовать, документы были бы у меня в руках. Их изъяли в ночь с воскресенья на понедельник. У меня в запасе было достаточно времени, а я их проморгал.

— Еще не все потеряно. — Евгения ласково запустила пальцы в седую шевелюру мужа. — Желающих заполучить документы — двое.

— Почему двое? — насторожился муж.

— Ну сам подумай: если человек спускается по веревке и не оставляет после себя никаких следов, то это не хулиган из подворотни, а специалист своего дела. Спускались дважды, исключая спасателей. А если это специалист, будет он дважды лазить в одну и ту же квартиру? Это просто непрофессионально. Отсюда вывод: их двое, два разных человека. Один архив взял, второй придет.

Еще не стемнело, когда Завадский с двумя оперативниками стал осматривать чердак в поисках укромного места для засады. Укромных мест было много, но все заляпано птичьим пометом, пристроиться негде. Тут и толстые трубы центрального отопления, обернутые стекловатой, и перекрестья балок, поддерживающих кровлю, и даже картонный ящик из-под холодильника в углу. В ящике были проделаны дырочки, а стоял он на теплых трубах, внутри лежал матрас. Матрас хороший, не рваный и не засаленный, явно не с помойки; и тут же подушка без наволочки, старое одеяло. Спички. Свеча в пол-литровой банке. На веревке, протянутой между балок, рыбка сушится. В общем, все, что нужно для жизни.

«Антипкин», — догадался Завадский.

Однажды прошлым летом капитан застал его за ловлей рыбы на Ростовской набережной. С утра пораньше, когда Москва еще вся спит и алый свет едва скользит по грязнонефтяным волнам, он убежал к родной реке и стоял там с удочкой у каменного парапета, а Завадский шел домой с дежурства. Рыбак рыбака видит издалека, и капитан остановился поговорить.

— Ну как рыбка, ловится?

— Мелочь, — показал Антипкин на трубу, выступающую над поверхностью воды. Какая-то жижа текла из нее в реку, а вокруг суетилась рыбешка.

«Канализация», — подумал Завадский и брезгливо спросил:

— Жаришь?

— Нет, жарить ее нельзя — нефть выступает. А если посушишь — есть можно. С пивом хороша.

Вот где она у него сушится.

Завадский знал семейное положение Антипкина, которому вот уже год не давали жить в квартире жена и дочь — выгоняли из-за пьянства. Все лето он провел на детской площадке во дворе — спал в бревенчатой избушке на курьих ножках, откуда его утром выгоняли дети, и тогда он орал на весь двор: «Рекламная пауза!» А в холода его видно не было. Вот, оказывается, где он зимовал: в картонном ящике на теплых трубах.

Вокруг валялось множество пустых пакетиков из-под «вискаса». Неподалеку стояла еще одна коробка — из-под обуви. Завадский заглянул и в нее: там был песочек. Антипкин питался «вискасом», ходил на песочек и лапкой закапывал — очень чистоплотный котик. Раз в неделю его пускали в квартиру купаться, а потом опять отправляли на чердак. Завадский огляделся: нет ли бутылок? А то в темноте загремишь, засветишься. Пустых бутылок не было. Антипкин все сдавал. Экономика должна быть экономной.

Четверть первого ночи Завадский, который сидел в ящике, услышал, что по железной лестнице наверх кто-то лезет. В дырочку было видно и слышно, как открыли замок дверцы люка, откинули крышку и показалась голова. Человек скользнул на чердак и прикрыл за собой вход. Привычно перелезая через трубы центрального отопления и ни разу не споткнувшись, фигура направилась к месту, где были следы над квартирой Нины Ивановны. Ни Завадский, ни другие оперативники не понимали, в чем дело: человек-то должен лезть в слуховое окно, потом на железную крышу и оттуда спускаться по веревке на балкон пустой квартиры, а вместо этого фигура стала плясать на месте, подпрыгивая и приговаривая при этом:

— На! На! На! На! Дура старая!

Завадский откинул ящик и одним броском, как кошка, прыгнул на плясуна, повалил его. Тот только успел пискнуть:

— Ой! Кто это?

— Милиция! — рявкнул Завадский. — Лежать!

И в ту же секунду в его плечо впились острые зубки какого-то зверька.

Теперь охнул Завадский, но тут подоспел второй оперативник, и совместными усилиями они скрутили визжащее, дергающееся и брыкающееся существо.

— Гады! Менты поганые! Ненавижу! Пфу! Пфу! Пфу! — плевалось оно в темноту.

— Осторожно, — предупредил Завадский. — Укусит! — И посветил фонариком на зверька: где там у него морда? Зверек тут же показал мелкие ровные зубки.

— Ба! — узнал Завадский. — Какая встреча! Как на подиуме! Зачем старушке топала?

— А она мне в стену может стучать, когда я музыку слушаю?

— Понятно. Ну что, в отделение сама пойдешь?

— Не-а, — отвечал зверек.

— Несите, — приказал Завадский.

Два оперативника подхватили Юленьку и поволокли вниз. Но, спустившись с чердака, Завадский передумал.

— Черт с ней! Некогда. Сдадим родителям. Где у нее тут ключи? — И стал лазить у зверька по карманам.

— Ты че по мне шаришь, ты че по мне шаришь? — зашипела Юленька. — Я несовершеннолетняя!

— Кляп ей в рот засунь, — отозвался Завадский, открывая ключом дверь квартиры.

В коридоре темно, тихо, в первой проходной комнате спят как убитые родители, намаявшись за день на работе, и ничего не слышат, а двое оперативников волокут дочь, открывают дверь во вторую комнату и укладывают чадо на постель.

— И чтоб я тебя больше не слышал! — Завадский поднес к ее носу увесистый кулак, впрочем, не так близко, чтобы его можно было схватить зубами. — М-модель!

Оперативники пошли из комнаты, в коридоре бросили ключи на тумбочку, захлопнули дверь. Родители все так же ровно сопели.

Реплики Юленьки в спину оперативников не последовало: побоялась девушка, что действительно отнесут в отделение и ночь она проведет в «обезьяннике».

Поскольку с топотом наступила полная ясность, то тактику решили изменить, сняли засаду с чердака и переместили ее непосредственно в квартиру, где до этого находились только двое. А тут сразу их стало пятеро. Кто сидел, кто лежал на паркетном полу. Бивак, одним словом. У Завадского ныло прокусанное плечо, хотелось спать, и он в полудреме прикидывал, что делать: противостолбнячные уколы или уколы от бешенства? Луна светила в окно, потом ей надоело это, и она стала светить на балкон. Потом ей надоел и балкон, и она вообще спряталась за тучи. Разбирайтесь там без меня, как хотите. В комнате совсем стемнело.