Ну вот, выложила тебе все свои откровения. Даже легче стало. Теперь ты можешь думать всё, что угодно, обо мне. А я, пожалуй, закончу, не то допишусь ещё до чего-нибудь, что ты примешь слишком всерьёз. До свидания, и пиши, пожалуйста.»
Интересно, до чего можно было ещё дописаться? Нет, я явно перебрал, так как совсем не соображал, о чём идёт речь. Что можно было принимать всерьёз, а что нет? Да и куда уже серьёзнее… Я встал и, цепляясь за обстановку кабинета, добрался до «царской приёмной». Включив кран, сунул голову под ледяную воду. Это несколько протрезвило моё сознание, однако не настолько, чтобы понять, что пить хватит. Вернувшись в кресло за столом, вылил остатки водки и залпом вылакал эту дрянь до последней капли. В пьяном угаре швырнул в бронированную дверцу сейфа опустевший сосуд, разлетевшийся на мелкие кусочки. Этого мне показалось мало, и вслед за стаканом полетел фанфурик из-под водки. Горлышко бутылки со звоном отлетело в сторону. Остальная часть изуродованной стеклотары целёхонькая грохнулась об пол, и, похрустывая осколками прессованого хрусталя, закатилась под шкаф.
«Здравствуй!..
Да, насмешил ты меня! У меня даже сердце куда-то провалилось, когда я прочитала про палатку. Всё-таки в письмах всё выглядит куда серьёзнее, если бы об этом рассказывать. Так что готовься. При нашей встрече первое, что я скажу, будет: „Рассказывай“. Как хорошо, что ты теперь дома, только помнится, я спрашивала о дальнейших намерениях Милорда, а ответа не получила, так каковы же они? Теперь, я думаю, у тебя не столь мрачные настроения, как были, но всё-таки по-прежнему представь, что мы вместе, а значит, третий день сидим дома из-за нашей капризной погоды. Причём по газете и радио у нас кратковременный дождь и температура двадцать два, а на самом деле дождь льёт весь день и температура четырнадцать, так что суди сам о моём времени. С горя я занялась детскими увлечениями. Рисую бумажных кукол для Катрин и эксплуатирую маг. Моя „спидола“ совсем развалилась. Она ещё в Томске расклеилась, и хотя Масляев её клеил, увы! Правда, ловит она хорошо, но на море её уже не возьмёшь. Приходила ко мне моя Валерия, моя информатор последних фантастических новостей. Сходили с ней на „Легенду о динозавре“. Жуткая вещь, но смысла никакого и преувеличенно до невозможности. Читала мне свои новые повесть и рассказы, я, кажется, тебе говорила?
Да, считай, что руки у тебя теперь поцарапаны не хуже моих. Ты же сам просил расшевелить Барса Черномазова.
У меня, к сожалению, не такие светлые рассуждения о любви. Я не могу понять, почему достоинства одного могут дополнять недостатки другого? Наверное, у каждого человека своя точка зрения на этот вопрос. Это же палка о двух концах.
А что у тебя было с рукой? Я не поняла и боялась спросить, ты же сам никогда не напишешь. Как видно, все испытания решили посетить тебя сразу. По твоим письмам я поняла, что ты просто молодчина! Всё-таки ты необыкновенный человек. Несмотря ни на что, ты не теряешь присутствия духа и даже стал красноречивее, чем раньше. Ты подумал: что это она заговорила возвышенным слогом? Это я от радости, ведь ты всё-таки пишешь мне. Так. Теперь о намерениях. К сожалению, у меня не было той идеи, о которой ты подумал, да и осуществиться она всё равно не смогла бы. Завтра приезжает Мила — Катина родная, а моя двоюродная сестра, она была у меня на первое мая. Ну, а если мы с ней встречаемся, нас невозможно разлучить. Только ты не обижайся, ты — это одно, а Мила — другое, так что терпение и покорность! Кажется, я ударилась в генеалогические рассуждения, а это не особенно интересно. Дождь у нас идёт всё также, скоро заведу себе гондолу и буду плавать по улицам. Не волнуйся, место гондольерщика будет только твоим. Ты говоришь, не стал бы сидеть дома, возможно. Ты же любишь прогулки, но я-то ведь домоседка, и, кроме того, перспектива быть мокрой меня не устраивает. Ну, вот и всё, теперь мои письма не будут частыми, но ты не огорчайся, ведь уже скоро. До свидания.»
Всё-таки мне было неясно: проболтался ль я или нет? Но тогда откуда она знает про историю с палаткой? А может, я что-то выдумал юмористическое? Не помню, хоть убей.
«Ты — это одно, а Мила — другое», — мелькнули строки. В приступе пьяного бешенства я дотянулся до пустой бутылки из-под коньяка, и схватив её поудобнее за горлышко, швырнул в окно. Раздался звон разбивающегося стекла. Вниз на головы прохожих посыпались осколки. И последнее, что я ещё с трудом припоминал…
«Здравствуй!..
Всё-таки есть на свете телепатия или ещё что-то, а иначе, как объяснить, что ещё до твоего письма я чувствовала что-то неладное. Когда я прочитала твоё письмо, оно не было неожиданностью. Как видишь, тебе не удалось оградить меня от переживаний. Но я бы на твоём месте „после всех этих треволнений“ не смогла бы скучать целыми днями и не понимаю, как это у тебя получается?! Ты же сам пишешь, что начал жизнь заново, так зачем же скучать? Впрочем, я так пишу потому, что мне самой не до скуки. Я же писала, что приедет Мила. Мы с ней теперь занимаемся. Да и погода налаживается. Если и завтра так будет, поедем на море, а то ведь загар пропадает. Ты не обижайся, ведь это моё последнее письмо. Всё равно скоро увидимся. Время летит быстро. До десятого октября!»
И всё. Ни подписи тебе, ни «крепко целую» или что там ещё пишут в подобных случаях… До встречи от этого последнего письма оставалось более двух месяцев. Не отдавая отчёта в своих действиях, я с каким-то звериным удовольствием стал рвать письма на мелкие клочки. Жизнь для меня потеряла всю свою прелесть, всё своё значение, весь вкус. Остаток вечера воспоминаний остался за семью печатями пьяного угара. Как добрался до квартиры, не помню. Только слова песни запомнились на всю оставшуюся жизнь: «По белому свету всё ищут тебя тот дождь за окном вместе с песней моей».
«Порой опять гармонией упьюсь.Над вымыслом слезами обольюсь.И может быть на мой закат печальныйБлеснёт любовь улыбкою прощальной».
Александр Суханов
Глава 6
В ГРОТЕ ОТКРОВЕНИЙ
В пещере стояла непроглядная тьма. Я потёр лоб и тряхнул головой. Что за ерунда. Видение — не видение. Быль — не быль. Реальность — не реальность. Я был в растерянности. На сон это совсем не походило, тогда что это было? Говорить совсем не хотелось. Зато непреодолимая ностальгия затопила душу, хотелось утонуть в воспоминаниях.
— Зачем? — спросили меня из темноты.
Да, конечно, зачем? Прошлого не вернёшь. Мишка был, безусловно, прав, но я всё-таки тогда не сказал того, чего хотел. В реальности я послушал его, и мы ушли, так и не войдя в общежитие.
