Оно действительно было на исходе, но мы успели. Красный дирижаблик, набитый разумными до отказа, поднялся в небо, а те, кто остались на земле, отправились готовить свою часть будущего действа.
У них времени было куда больше.
— Ох, Евгеша… впервые я жалею, что ты такой здоровый, — кряхтел Федор, опасливо балансируя посередине перегруженного дирижаблика и косясь на своего воспитанника. Княжич виновато улыбался, стараясь больше никакими мышцами не шевелить. У него по бокам сидели, тесно прижавшись к туше руса, Жерар и Маргарита. Я же был облеплен целым ворохом миниатюрных девушек, больше часть которых колола окружающих изобилием навешанного на ней оружия. В основном этим выделялась Регина Праудмур.
Два парня-кицуне, устроившиеся почти на самом носу судна, лишь улыбались при виде того, как пыхтят и теснятся остальные, старающиеся не потревожить худого и слегка нервного парня, в обязанности которого входило увести дирижабль к лорду Сахаи.
— Так… — многозначительно сказал я, пряча в сумку-почтальонку полученный от Ирукаи Сая брусок ломкого и едкого вещества, норовящего раскрошиться, — Последние уточнения. Начнем с главного. Евгений, ты точно сможешь остановить поезд?
— Нет, я с тобой, — ошеломил меня рус, — Жерар и Марго справятся.
— У меня с собой большой плакат, — кивнула златокудрая девушка на тубус за её плечами, — А Жерар может запрыгнуть на поезд в крайнем случае.
— Если ты встанешь с плакатом, но раздетая… — протянул француз, хитро блестя глазами.
— …только на твоих похоронах, милый, — отрезала его пассия, — и буду танцевать, чтобы все видели степень посетившего меня горя!
— Я с вами, — буркнул рус, — Точнее — с дядькой. Мне браты не простят, если он сгинет.
Крепкий седой мужчина оказался единственным человеком, кто знал, с какой стороны подходить к паровозу. Это уже была немалая удача. То, что при этом дядька княжича был битым жизнью мужиком, оттрубившим три года на сибирских границах, было уже чистой удачей для нашего скоропалительного проекта.
— Шота-сан, Энрю-сан, — обратился я к кицуне, тут же сделавшим внимательный вид, — Старейшина Ирукаи сообщил, что от вас требуется?
— Досыпать специй в котлы, — утвердительно кивнул тот, что был постарше, — Незаметно и тихо. Ерунда, Эмберхарт-доно. Тысячу раз такое уже делали.
— А кое-что еще сможете? — не собирался я останавливаться на достигнутом, — Кое-что веселое?
— Мы вас внимательно слушаем! — оживились кицуне.
— У меня идей нет, — признался я, — Но буду благодарен, если вы сделаете все, что придёт вам на ум, чтобы отвлечь внимание солдат от станции. Большая часть из них квартирует в хабитате, поэтому будет очень хорошо, если у них появятся заботы до того, как заболят животы.
Спустя несколько уточняющих вопросов, я про себя подумал, что вскоре узнаю, что значит разрешить кицуне всё, взяв на себя ответственность за его действия… в том случае, если обвинение найдет доказательства.
…но отвлечь солдат было куда важнее. Мы собирались украсть поезд, не пролив не единой капли крови.
Глава 14
В этой, второй уже жизни, у меня было насыщенное учебой детство. Приходящие преподаватели ежедневно пропускали друг друга в дверях нашего лондонского дома, а перерывы у меня были лишь на завтрак, обед и пятичасовой чай. Среди этих учителей, стоивших, к слову, очень неплохих денег, выделялся некий Карл Осман Труммель, немец по происхождению. У него не было своего предмета как такового, но было кое-что получше. Граф Роберт Эмберхарт нанял этого одиозного обедневшего дворянина, чтобы тот научил меня думать, как положено сыну лорда.
Труммель создавал различные ситуации, показывал их мне, а потом объяснял, как мне в них стоило бы себя вести и, самое главное, почему. Он педантично и подробно описывал чуждый для меня-старого образ мыслей. Образ, в котором люди не были между собой ровней. «Обременяющее превосходство», как изредка шутил немец, тут же добавляя «Не смейте позволять другим ронять ваше достоинство! Даже если они вам вредят, просто дыша!»
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Это было не мудро. Не умно. Не гибко. Часто глупо и безрассудно. Я помнил, что в русской армии 18–19 века была настоящая беда среди офицеров — молодые знатные вояки обожали стреляться на дуэлях и из-за карточных долгов. В той жизни я подобного поведения бы не понял и не принял — что может быть важнее твоей жизни? Вопрос, не нуждающийся в ответе.
Но я его получил здесь, став сначала сквайром Алистером Эмберхартом, а затем и лордом.
Правильный аристократ — это лицо системы, названной его именем. За ним история, предки, родственники и друзья. Заводы, пароходы, владения, счета в банке, акции. Люди, которые его обслуживают и охраняют, которые ему служат. Он стоит в тени того, кому служит сам. Все это — куда большая ответственность, чем может вынести тот, кому дороже всего лишь его жизнь. Отвечая лишь за себя, ты не можешь быть лицом общности.
А я уже прожил немало, уж точно достаточно, чтобы понять некоторые механизмы, по которым существовало то, глобальное и гуманитарное общество той Земли и сословное, замедленное и враждебное по отношению к техническим инновациям этой. Некоторые… но этого вполне хватило, чтобы определить своё место в жизни и всём остальном. Я не плохой, не хороший, даже не убийца, вор, грабитель и подлец, хотя каждый из эпитетов мне замечательно подходит. Эгоист, нарцисс и эксплуататор? Тоже будет ничем иным, как правдой. Все зависит от точки зрения, а у меня она одна, причем, невзирая на массу сложностей и нюансов, простая как сапог.
Я — Эмберхарт. Человек, который может натравить двух сверхъестественных лисиц на совершенно ни в чем не виновных жителей хабитата Фукуоси, чтобы получить тактическое преимущество в краже поезда.
Кицуне также вряд ли заморачивались собственным самоопределением и переоценкой шкалы ценностей, поэтому они, подсыпав отраву в пищу расположенных на постое в хабитате солдат, еще его и подожгли. А может, сделали и еще что-то, нам, затаившимся настолько близко от патрулей, насколько это было безопасно, было не видно.
Вообще, большие пожары в хабитатах большая редкость, ведь это огромные деревни, нередко с кольцевой железной дорогой по всему внешнему радиусу. В них массы зеленых насаждений — фруктовые, ягодные, клубневые, даже просто цветы для красоты. Даже если один дом загорится, у пламени почти нет шансов перекинуться на что-то еще — вездесущие деревья гасят ветер, зелень надежно укрывает любое отдельно стоящее строение. Только вот, по японской традиции, большая часть домов из дерева и бумаги, что очень перспективно, когда планируется умышленный массовый поджог.
— Если будут жертвы, я их убью, — равнодушно и вслух пообещал я сам себе, смотря на зарево в ночи и слыша отголоски встревоженных криков.
— Ты их сам направил, — холодно и жестко отрезала Праудмур. Регина, собравшаяся как перед боем, была напряжена, зла и сосредоточена. Я вспомнил, как она возглавила прорыв при «токийском истреблении монстров» и понял, что лучше бы её здоровенный автомат сегодня не стрелял вообще.
— Об этом — после, — заключил я, передавая выданный мне старым кицуне брусок вещества Момо, — Помнишь, что делать?
Девушка молча кивнула, тут же растворяясь в темноте буквально на моих глазах. Пора двигаться и нам. Осень, середина октября, рассвет в начале восьмого, но я в это время уже хочу быть дома.
— Вперед!
Двинулись короткими перебежками. Рывок нам предстоял всего на какие-то три минут до головы поезда. Разведчиками работали Эдна и Камилла, одетые в черные обтягивающие комбинезоны девушки видели в темноте куда лучше, чем мы, поэтому могли вести наш отряд к голове поезда, блокирующего путь в долину так, чтобы немногочисленные патрули ничего не заметили. Те же, состоящие из вчерашних селян и горожан, были куда сильнее поглощены зрелищем пожаров в хабитате. Некоторые из условно-враждебных нам бойцов даже пререкались, желая покинуть пост и помочь с тушением.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
