Бессмысленность всей их затеи доводила его иногда до полного расстройства. Ему хотелось ворваться к ним и прервать спор, так стукнув кулаком по столу, чтобы подпрыгнули и задрожали на полках дешевые пепельницы и вазочки из Карлсбада, Пльзени и других туристических мест, собранные госпожой Огоун и ее ребятишками в течение ряда надолго запомнившихся поездок в каникулы.
«Какого черта?! Отдаете ли вы себе отчет в том, что делаете? — кричал он им в своем воображении. — Как вы можете, сидя здесь, в моей почтенной столовой, спокойно решать вопрос, убивать человека завтра или послезавтра? Как вы можете обсуждать политическое убийство — осуществление которого так опасно, что страшно даже подумать об этом, — так обыденно, будто вы решаете, куда поехать летом в отпуск?» Затем, в этой сцене, которую он многократно повторял в своем воображении, он обводил их изумленные лица выразительным взглядом и продолжал: «Да, я боюсь! Я просыпаюсь ночью, весь дрожа от страха так, что жена думает, что у меня приступ озноба и настаивает, чтобы я принял какое-нибудь лекарство. А что можно принять от острого неподдельного чувства страха, а? Какое лекарство поможет? То, что вы затеваете, никак невозможно! Вы — отчаянные, молодые и глупые и думаете, что у вас это получится. Вы понимаете, что натворите? А?»
Профессору Огоуну было непросто вернуться к реальности.
Он знал, что в нем говорит переутомление. Он знал, что его воображаемые словесные упражнения сразу же иссякнут, что он будет стоять с протянутой рукой, как дешевый оратор, и неловко опустит ее вниз, будто держит в ней мокрую холодную рыбу. Они несомненно слегка посмеются над ним и скажут без малейшей обиды: «Что ж, профессор Огоун, мы уважаем ваше мнение. Выражаем восхищение вашей смелостью — дать приют таким опасным убийцам, как мы, но, пожалуйста, оставьте решать это дело тем, кто знает, что делает».
Ему казалось очень странным, что так легко попасть в такое положение. Если бы два месяца назад кто-то сказал ему, что он будет укрывать двух молодых людей, собирающихся на следующий день совершить покушение на Гейдриха, он счел бы это безумством.
Все началось с его визита в Красный Крест. Будучи преподавателем Пражской женской гимназии, он нередко посещал учреждения Красного Креста. Бухгалтером там был Петер Фафка.
Ему очень понравился этот человек. И жена его была веселой и жизнерадостной. Это она рассказала ему, что в их квартире скрываются два парашютиста, два чехословацких солдата, отмеченных наградами за отвагу.
Поскольку им нельзя было подолгу оставаться в одном месте, она спросила, не мог бы профессор пустить их пожить недели на две. Он не колебался ни минуты. Ведь он был патриотом. Конечно, пусть поживут. Но при этом он заметил, что у них дома нет излишков продуктов. При наличии двух сыновей-подростков им и так едва хватает. Одного парашютиста они еще могли бы содержать, а двоих — трудно.
Госпожа Фафка поблагодарила его и сказала, чтобы о талонах на питание он не беспокоился. Эти двое ребят не должны разлучаться: они вместе работают над выполнением одного спецзадания. Если он сможет предоставить им жилье, то получит продовольственные карточки.
— Тогда нет вопросов, — сказал профессор Огоун. — Пусть живут, а мы сделаем все возможное, чтобы оказать им гостеприимство. — Он знал, когда говорил это, что укрытие незарегистрированных лиц карается смертью, что всякая деятельность против рейха карается смертью. И не имеет значения, насколько важна эта деятельность, — она карается смертью его и всей их семьи. Но, как философствовал профессор Огоун, то, что ты являешься чехом — карается необходимостью не упускать такие возможности. В том случае, если вы желаете сохранить уважение к самому себе.
Его младший сын должен был начать учебу через полмесяца.
Старший сын был отличным спортсменом, постоянно занятым в школьных соревнованиях. Как глава семьи, он подвергал риску их жизни. Но он считал своим моральным долгом поступить именно так, а не иначе.
Его жена — мягкая, спокойная, деликатная женщина — не стала возражать, узнав об этом. Когда Ян и Йозеф переехали к ним, она устроила вокруг них много суеты. Надо признать, они были идеальными гостями: уходили из дома рано, в шесть часов утра, и не возвращались до вечера. Всем, чем могли, помогали по хозяйству. Двое сыновей Огоунов тоже были очень взволнованы тем, что у них живут парашютисты.
Из посещений дядюшки Гайского, человека, в конце концов, такой же ученой профессии, как и он сам, профессор Огоун получил весьма ясное представление о том, что готовится.
В его доме они устроили что-то наподобие игры: установили правила, договорились об опознавательных знаках и знаках тревоги, заготовили ответы на случай, если что-то сорвется.
А вечерами они иногда играли в шахматы и говорили о том, что будут делать «после войны».
В тот день профессор Огоун, сидя погруженный в свои мысли, слушал спор Индры и дядюшки Гайского, Яна и Йозефа, Опалки и Валчика, тяжело вздыхал, и подавлял гнев, не давая ему выплеснуться наружу. Он плохо себя чувствовал. В последнее время профессор Огоун был болен — лежал в постели с воспалением желчного пузыря. Дядюшка Гайский во время своих посещений принимал вид доктора, специалиста по таким заболеваниям. Он всякий раз заходил и беседовал с профессором Огоуном.
Профессор Огоун снял очки, протер их толстые стекла своим батистовым носовым платком и снова надел на свой тонкий ученый нос. Он взял свою авторучку. Отвинчивая колпачок, заметил при ярком свете, что маленьких коричневых пигментных пятнышек на его руке стало как будто больше. Профессор вздохнул и подумал, что годы не красят человека.
Он открыл блокнот и начал писать быстро, но аккуратно, тщательно выписывая каждую букву, что всегда отличало его почерк. Он считал своим долгом записать и оставить отчет о происходящих в эти дни событиях. История все фиксирует в своем календаре насилия. Он не может изменить ход событий, в которые он, как и остальные, оказался вовлечен. Профессор Огоун изучал ситуацию объективно и беспристрастно, как какой-нибудь химик изучает химическую реакцию. Если опустить синюю лакмусовую бумажку в раствор кислоты, она станет красной. Если нагреть гремучую ртуть, произойдет взрыв. Уравнение и результат известны. Он наблюдал, как это человеческое уравнение составляется перед его глазами. И очень боялся результата.
Поэтому он должен был записать эту историю, пока не поздно. Он заранее выбрал место, где зароет свои записи — в одной точке на футбольном поле, где успешно выступает его младший сын в качестве правого полузащитника. Для хранения рукописи у него была приготовлена жестянка от бисквитов.
