Сейчас, по прошествии почти 30 лет и несмотря на эти ужасные повреждения, две вещи сохранились неизменными: любовь Клайва к жене и музыка. О нем снято несколько документальных фильмов, и в них можно видеть, что он встречает Дебору с радостью и восторгом каждый раз, когда та заходит в комнату, будто не видел ее годами, даже если женщина выходила, чтобы сделать чай. И Клайв до сих пор любит играть на фортепиано.
Я смотрела видеозаписи, на которых музыкант играет по нотам. Так что, хотя он больше не может играть по памяти (я не нашла подтверждений того, что он это умеет), воспоминание о том, как читать музыку с листа, сохраняется. Он также играет вполне эмоционально; значит, сохранил часть некогда усвоенных навыков музыкального исполнения, и все это несмотря на то, что у него нет эпизодических воспоминаний ни о своем музыкальном образовании, ни о блестящей карьере.
Клайв – пример крайнего случая потери памяти, но, к сожалению, не единственный. В 2012 году Карстен Финке и коллеги{312} сообщили о случае амнезии у одного виолончелиста. Этот немецкий пациент, известный под инициалами П. М., стал жертвой той же редкой болезни, что и Веринг, и его память тоже очень пострадала. Его лечащие врачи и понятия не имели, что он все еще помнит музыку, пока соседи не увидели, как он дома играет на виолончели. Оказалось, что после выздоровления П. М. не хотел ни для кого играть, считая, что уже играет не очень хорошо. Само это наводит на мысль, что у него где-то глубоко остались воспоминания о прежних музыкальных способностях.
Вдохновленные этим открытием, врачи провели тесты на музыкальную память П. М., чтобы выяснить, какие ее элементы могли выжить. Они воспроизводили пациенту по две музыкальные композиции за раз и спрашивали, какую он узнал. Одну всегда представлял известный концерт или соната, которые он должен был слышать перед болезнью: например, первая часть концерта Мендельсона для скрипки ми минор (1843 год). Другая композиция была относительно новой, похожей по стилю и инструментовке, но сочиненной после его болезни: например, «Анданте/Размышления» из саундтрека к фильму «Вальс с Баширом» (2008 год). П. М. успешно опознал 93 процента старых музыкальных произведений.
Позже в тот же день врачи включили для П. М. новые композиции. И хотя у него не сохранилось эпизодических воспоминаний о том, что он слышал их прежде, музыкант смог узнать 77 процентов. Этот результат предполагает, что П. М. не только сохранил воспоминания о музыке из своего прошлого, но и способен усваивать новую музыку. Врачи назвали эту последнюю способность поразительной.
Наконец, чтобы показать, что истории сохранения музыкальной памяти не ограничиваются случаями пациентов с герпетическим энцефалитом, Северин Самсон и ее коллеги сообщили об относительно слабо пострадавшей памяти на музыку при двух различных заболеваниях мозга: фармакорезистентной эпилепсии и болезни Альцгеймера, хотя у обеих групп пациентов присутствовали тяжелые расстройства вербальной памяти{313}.
Возникает законный вопрос: как и почему музыкальная память выживает в этих и других случаях потери памяти? Есть ли в музыкальной памяти нечто особое?{314}
По ряду причин можно подозревать: это так. Некоторые из этих причин связаны с запоминающейся структурой музыки, которую я уже обрисовала в части «Звезда – профессиональные музыканты». Я также полагаю, что музыкальные воспоминания выживают благодаря тому, как наш мозг их обрабатывает.
Для многих людей музыка – двигательный навык (как у Клайва Веринга и П. М.), подобно езде на велосипеде. У исследователей мало данных о том, что случается с воспоминаниями, когда навык уже не требует от нас большого внимания и собранности (как тогда, когда мы начинаем учиться ходить или водить машину) и приобретает больший автоматизм; когда он из осознанного становится неосознаваемым. Однако известно, что воспоминания перемещаются из систем, требующих много ресурсов (эпизодическая и семантическая память), в систему имплицитной малозатратной памяти{315}. Это означает, что музыка, превращаясь в навык, привычку, приобретает сильную способность надолго оставаться в уме и сопротивляться ослаблению.
У людей, имеющих какое-то музыкальное образование, музыкальная память также становится частично процедурной; этим термином обозначается аспект памяти, основанный на моторике или движениях. Для амнезии и других подобных расстройств характерна потеря сознательных процессов памяти, тогда как системы имплицитной процедурной памяти страдают сравнительно мало{316}.
Клайв и П. М. потеряли доступ к эпизодическим воспоминаниям об уроках музыки и карьере, но им не нужен доступ к этим сознательным воспоминаниям, чтобы играть на своих инструментах. И нам необязательно помнить уроки езды на велосипеде в детстве, чтобы сесть на него и поехать.
Еще одна причина сохранения музыкальных воспоминаний тоже связана с имплицитной системой памяти, но имеет отношение к эмоциональным реакциям. Наши эмоциональные реакции на музыку часто образуются через условные реакции; например, у меня выше вероятность положительного эмоционального отклика на мелодии в мажорной тональности, ведь я слушатель западной тональной музыки и мои воспоминания о радостных треках связаны в основном с мажорными композициями. Такие условные эмоциональные реакции тоже нередко выживают при расстройствах памяти.
В мозгу есть физические подсказки о том, почему система имплицитной памяти хорошо сохраняется в крайне тяжелых случаях потери памяти. Эмоциональные реакции как минимум частично определяются деятельностью центральных мозговых структур, таких как миндалевидное тело. В предыдущих главах мы увидели, что в ответ на эмоциональную музыку в исследованиях часто выявлялась активация миндалевидного тела.
Благодаря центральному расположению миндалевидное тело имеет выше, чем лобная кора, вероятность выживания при повреждении головного мозга в случае его отека или удара по голове. Поэтому из-за разрушений областей вокруг лобной коры человек может потерять сознательные воспоминания о том, почему музыкальное произведение вызывает у него определенное чувство, но все равно испытывать это чувство (благодаря деятельности миндалевидного тела).
Итак, подытожим: не считая самого характера музыки, выживание музыкальных воспоминаний, по крайней мере частично, объясняется тем, что музыка активизирует мозговые системы, которые: 1) чаще выживают при распространенных типах повреждений головного мозга и 2) определяют бессознательные и условные имплицитные реакции на стимулы (двигательные и эмоциональные действия). Музыкальные воспоминания действительно во всех смыслах становятся частью нашего внутреннего «я».
«Злодейка»
До сих пор в этой главе я говорила о благородной стороне музыкальной памяти – замечательных для обучения способностях и силах, позволяющих ей выживать. Но в интересах справедливости и сбалансированной точки зрения я закончу главу рассмотрением неприятной стороны музыкальной памяти.
К вам когда-нибудь цеплялась мелодия? Короткая песенка или подлиннее – целая композиция, которая играет и играет у вас в уме, как заевшая пластинка? Если статистика не врет, более 90 процентов из вас ответят «да»{317}. Если у вас в голове никогда не застревала мелодия, вы явно в меньшинстве. У некоторых людей музыка в голове так часто играет «на повторе», что, по их утверждению, в повседневной жизни почти всегда присутствует саундтрек{318}.
Сейчас мы называем это явление непроизвольными музыкальными образами, но в разговорной речи такие мелодии называют приставучими. Для обозначения этого понятия уже накопилось много терминов, в том числе «мозговой червяк», «привязчивая музыка»{319}, «когнитивный зуд»{320} и «синдром заевшей песни»{321}. У себя в лаборатории мы называем эти заевшие мелодии «ушным червяком». Давайте сначала опровергнем несколько ложных предположений об этом явлении.
Факт 1. Мелодии-приставучки не всегда раздражают. Отвечая на первый вопрос о привязчивых мотивах, люди часто говорят об ощущениях или случаях, которые им действуют на нервы. Но если посмотреть на масштабные опросы населения или провести дневниковые исследования реакций людей в каждом случае, окажется, что большинство песен-приставучек на самом деле им не докучают (их оценивают как нейтральные) или даже приятны{322}.
В собственных исследованиях я спрашиваю людей, как они контролируют или пытаются спровадить своих приставучек, и слышу немало ответов по типу: «А зачем мне их контролировать? Они не раздражают, даже иногда составляют мне компанию».
