Анри поразился:
– Как же так можно, дюк Тимофеус? Все христианские правители Руси единым войском выступают на битву ради святой веры, ради обретения великой реликвии – лика Спасителя, а ваш давний соперник пытается воспользоваться этим моментом, чтобы захватить чужое, причём у своего же брата-Рюриковича?! Такой поступок – не к лицу шевалье, и тем более дюку! Разве не боится он гнева великого князя? Или вызова на честный поединок от настоящего рыцаря, каковым могу оказаться и я?
Князь только горько вздохнул. Дмитрий, думавший о своём, тихо произнёс:
– Увы, Анри, не всегда благородная кровь является залогом благородного поведения. Да и не все князья отправили свои отряды в поход. Вон, из владимирской земли так никого и не пришло. И таких примеров в истории моей страны немало. Были преступники и предатели и среди правителей, и среди полководцев. Отцов родных убивали, чтобы престол занять, как Александр Романов. Или Власов тот же – целую армию из изменников возглавил…
Тимофей растерянно поскрёб клочковатую бородёнку:
– Не знаю, воевода, о ком ты говоришь. Мне такие имена неведомы, хоть я немало прочёл книг об истории нашей земли со времён Рюрика и даже раньше.
– Извини, князь, – спохватился Дмитрий, – это… Эти события, так скажем, ещё не случились, но могут произойти. Вернее, точно случатся.
Пытаясь замять неловкость, Ярилов перевёл разговор:
– Так что надо сделать, чтобы защитить твой город от коварного нападения? Может, великому князю об этой беде рассказать?
– Я потому и этот разговор с вами завёл. Был я вечером у Мстислава Романовича, излил свои сомнения и волнения. Мне ведь не престол дорог, я за него не держусь. Хоть сейчас в пустынь готов, постриг принять. Мне монашеский клобук ближе княжеского венца. Я за дочь волнуюсь, Анастасию. Господь сыновей мне не дал. А жена родами дочки умерла.
Тимофей опять вздохнул, поднял прозрачные глаза к звёздному небу, украдкой смахнул слезинку.
– Уж как меня и бояре, и сам Мстислав уговаривали: не пристало, мол, князю бобылём ходить, женись снова. И церковь святая позволяет вдовцам второй брак, и наследник княжеству нужен… А я не смог. Так любил её, голубицу свою. Не заставлю себя на супружеское ложе с иной возлечь. Иногда как вспомню её кроткий взгляд, её нежные речи – грешен, начинаю мечтать, чтобы скорее на небесах воссоединиться… Эх!
Ярилов и де ля Тур молчали, боясь прервать откровения. Молчал и князь, и только отсвет костра обозначал две мокрые тропинки на его щеках.
Наконец, Тимофей высморкался и продолжил:
– Одна отрада у меня, дающая смысл жить – кровинка моя, доченька, княжна Анастасия. Семнадцать лет, а мудра, как Соломон. И норов не наш, не доброславовский. Девичьи утехи не любит – ни прясть, ни вышивать, ни хороводы водить. Ей бы – на коня, да из лука пострелять. Я ведь знаю, дружинники мои за спиной потешались: мол, всего один муж и воин в нашем роду, да и тот – девка. Вот за неё боюсь. Она ведь Святополку не покорится, горожан поднимет на битву и на стенах погибнет. Такая она у меня – гордая, смелая. Дева-воительница, о которых ещё древлегреческие мудрецы писали.
Дмитрий украдкой взглянул на побратима. Так и есть: слушает не дыша, разрумянился. Наверняка свою амазонку, Эльвиру огневолосую, вспоминает.
Князь, заговорив о любимой дочери, повеселел. Ткнул Дмитрия в плечо маленьким кулачком:
– Так вот, воевода, всё войско только и говорит о том, как рыжий Дмитрий добришскую дружину из пьяной шайки в крепкий отряд добрых витязей превратил. Я и сам их не узнаю. Молодец!
Ярилов, пряча довольную улыбку, возразил:
– Только бой покажет, добился ли я чего-то или ещё нет. Рано хвалить, княже.
– Ну, недолго осталось, скоро увидим. А теперь главное слушайте, друзья мои. Я с Мстиславом Романовичем посоветовался, как беду разрешить, он и согласился. Коли я сейчас в Добриш вернусь, хоть и без дружины – не дерзнёт Святополк напасть. А вы тут и без меня справитесь, даже лучше будет. Ну, а чтобы и язык чей-нибудь поганый не повернулся тебя, Дмитрий, хулить, то я назначаю тебя своим кравчим. Завтра перед дружиной объявлю. Теперь ты – ближний боярин добришского князя, законный воевода и начальник дружины. И грамота уже о том заготовлена.
Дмитрий несколько растерялся и не знал, что полагается в таких случаях говорить (точно не «Служу России!»).
Видел бы сейчас это капитан Асс, который, бывало, язвил: «У тебя, Ярилов, на плечах не две лычки, а положительный тест на беременность – ещё один тормоз народился на беду российской армии».
Анри восхищённо лупил побратима по спине и искренне радовался карьерному взлёту своего бывшего толмача.
А князь Тимоша ласково улыбался и кивал.
И никто из них не видел, как из темноты за происходящим наблюдает измождённый половецкий шаман, бормочущий проклятья и вцепившийся костлявыми пальцами в обвивающую горло стальную змею.
* * *
Темник Джэбэ говорил мало и всегда – правду. В любом другом государстве не сделать ему карьеры, но держава Чингисхана строилась по своим принципам. Доблесть воина, верность руки ценились гораздо выше умения врать и льстить. Может, именно поэтому Империя в конце концов достигла берегов трёх океанов.
Двадцать с лишним лет назад, во время жестокой битвы между монгольскими племенами в урочище Койтен, ещё не известный миру Темучин чудом не погиб – метко пущенная стрела повредила шею. После победы будущий правитель половины мира, зажимая кровоточащую рану, подошёл к пленным и спросил:
– Чей выстрел едва не отправил меня на суд небесного отца Тенгри?
На такой вопрос способен ответить только безумец. Или храбрец.
Молодой монгол кивнул бритой головой:
– Это сделал я. Моё имя Джиргоадай.
Один из нукеров Темучина подскочил к дерзецу, замахнулся топором:
– Сын стервятника! Тебя ждёт смерть.
Темучин придержал своего гвардейца:
– Подожди, отделить голову от туловища недолго, но я ни разу не видел, чтобы она приросла обратно. Ответь, смельчак, ты хотя бы сожалеешь о сделанном?
Бритый огорчённо ответил:
– Да, моя уставшая от битвы рука дрогнула в последний момент, и стрела промахнулась мимо твоего горла, хан. Небесные охотники, к которым ты отправишь меня, будут потешаться и показывать пальцами на Джиргоадая, который даже не способен точно попасть в цель всего лишь с пятидесяти шагов!
Темучин рассмеялся, велел развязать побеждённого и сказал:
– Я встречал умелых воинов. Я встречал честных людей. Я встречал дурачков, не умевших врать для своей выгоды. Но я впервые вижу, чтобы все эти качества соединились в одном человеке. Будешь моим нукером, багатур. И отныне нарекаю тебя Джэбэ, что означает «стрела».
И теперь Джэбэ-нойон, один из четырёх «верных копыт Чингисхана», покоритель каракитаев и хорезмийцев, спросил у Субэдея:
– У русичей вместе с кыпчаками – не меньше сорока тысяч всадников, вдвое больше, чем нас. Они – сильные, умелые воины. Ты хорошо подумал, прежде чем мы пойдём на битву?
Темник удивлённо поднял брови:
– Что я слышу?! Наш храбрец Джэбэ, обычно бросающийся с горсткой багатуров в безумную атаку на огромное войско врага, теперь задает странные вопросы. Здоров ли ты, мой соратник? Не узнаю тебя.
– Ты не понял, – нетерпеливо ответил Джэбэ, – я здоров и спрашиваю: ты хорошо подумал, куда мы денем столько пленных?
Субэдей захохотал, хлопая ладонями по бёдрам.
– А теперь – узнаю «стрелу» Джэбэ, самого безумного полководца у Океан-хана. Не переживай! Вокруг моей ставки бродит куча персидских и сарацинских купцов, которые с нетерпением ждут возможности купить тысячи пленных русичей.
Джэбэ довольно оскалился и вышел из шатра.
Глава восьмая. Сражение
Третий день шло русское войско по степи. Далеко позади остался синий приветливый Днепр, прибрежные деревеньки с цветущими вишнями и белыми хатками под жёлтыми соломенными крышами. Дикое поле встречало юной травой, ещё не успевшей выгореть под злым солнцем, пением жаворонков и брошенными дымящимися кострищами. После стычки у Днепра, когда волыняне легко опрокину ли сторожевой отряд кочевников, монголы больше не вступали в бой, исчезли в горячем мареве, и только отдельные всадники виднелись на горизонте. Это лазутчики Субэдея зорко следили за движением огромного русского войска.
Дмитрий несколько раз пытался отогнать шпионов, бросаясь в безнадёжную погоню за ними с парой десятков добришевцев, но почин не поддержали остальные князья. Усмехаясь, замечали:
– Князь Тимоша сам блаженный, и воеводу себе такого же подобрал, головой скорбного. Носится по степи, как та собака, которой мальчишки хвост подожгли. Чего суетиться-то? Чего за одиночками гоняться? Вот доберёмся до татарского войска и всех спокойно перебьём. А испугаются басурмане битвы, сбегут в свои неведомые земли – так ещё и лучше. Зарекутся в следующий раз приходить.
