Читаем без скачивания Очарование зла - Елена Толстая

— Полагаю, пора приступать.

Кривицкий кивнул и закрыл окно машины.

Болевич перешел улицу. Огляделся — везде было пусто. Очень хорошо. Район респектабельный, жильцы либо уже сидят по домам, либо разъехались по дорогим ресторанам.

— Если заметишь что-нибудь подозрительное, — обратился Болевич к Эфрону, — кричишь: «Мадлен, сколько можно вас ждать?»

Это они уже обсуждали. Раза три. Но никогда не мешает напомнить, особенно Эфрону. Он всегда ужасно нервничает. Звук знакомого голоса действует на него успокаивающе.

— Сережа, ты меня хорошо понял?

— Конечно. — Глаза светлые и сияют; на миг задержались на лице Болевича и снова начали бегать. — Я все помню. «Мадлен» и прочее.

— Перейди на ту сторону улицы.

Эфрон кивнул и побежал. Болевич, глянув ему вслед, покачал головой и вошел в подъезд. Холеный и респектабельный подъезд, несколько напоминающий самого Александра Ивановича Гучкова. В полумраке поблескивают отполированные металлические элементы декора. На лестничном пролете — кадка с каким-то высоким растением: мясистые листья протерты влажной тряпкой и тоже поблескивают.

«Чем хороши квартиры в таких домах, — думал Болевич, не спеша поднимаясь по ступенькам, — так это тем, что шторы в них, как правило, очень плотные».

Он вспомнил, как некоторое время приходил сюда каждый день, к Вере, но даже не приостановился. Шаги его звучали все так же спокойно, легко и уверенно.

Знакомая дверь, знакомый замок. Болевич вынул ключ, привычно отпер.

В квартире был полумрак; пахло дорогими сигарами, дорогим одеколоном — налаженным бытом состоятельного мужчины, живущего без женщин, в одиночестве, и не слишком от того страдающего.

Болевич прошел в комнаты. Задернул шторы. Новые. Те, которые он помнил, куда-то подевались. Должно быть, Гучков решил повесить более темные, когда уехала Вера. Чтобы вернее отгораживаться от внешнего мира. Что ж, это только на руку.

Болевич зажег свет. Еще раз осмотрелся. Мебель стояла на прежних местах. Бумаги в идеальном порядке на столе, часть заперта в секретере, часть — в нижнем ящике стола. Осмотр займет совсем немного времени. Спасибо Александру Ивановичу — такой, право, аккуратист.

Эта часть квартиры не вызывала у Болевича никаких ненужных воспоминаний. В былые времена он сюда попросту не заглядывал, разве что пару раз, когда Вера закапывалась в какие-то дела и подолгу отсутствовала. Однажды он застал ее спящей в огромном кресле в кабинете отца. Тогда у него уже был ключ от этой квартиры. При расставании Вера не потребовала ключ обратно. Не то забыла о такой мелочи, не то решила не снисходить до «мещанской драмы»: «И извольте вернуть все вещи, которые я вам дарила, и ключ от моей комнаты!»

Болевич быстро пересмотрел бумаги на столе. Ничего. Открыл отмычкой и выдвинул один из ящиков стола. Счета из прачечной, письма от знакомых, в основном — с жалобами и просьбами прислать денег, в самом низу, задвинутая под пачку газет с какими-то важными для Гучкова статьями, — стопка порнографических фотокарточек, выполненных с отменным искусством и даже слегка раскрашенных.

В другом ящике — корректуры вышедших выпусков бюллетеня, редактируемого лично Александром Ивановичем. Среди прочих — рассказ госпожи Орловской, записанный и литературно обработанный писателем Гулем. Болевич прочитал: «…Но главное, что происходит с арестованным большевиками человеком, — он перестает сознавать реальность. Вопросы, ему задаваемые, сбивают с толку, поскольку не имеют под собой рационального смысла…»

Болевич кривовато усмехнулся, положил корректуру обратно. Выдвинул третий ящик и увидел папку с надписью «ЗАГОВОР». Кажется, Вера болтала о чем-то подобном. Ах, Александр Иванович! Что за детская шалость — затеять заговор и завести папку с подобным названием?

Он открыл, пробежал глазами листки. Заговор — это точно: какие-то списки эмигрантских деятелей, наброски выступлений, планы будущих статей, какие-то проекты реставрации монархии… Ни слова о Тухачевском и его связях с германским штабом.

Болевич положил папку на стол, выровнял в ней все бумаги, аккуратно завязал тесемки. Прикрыл глаза. Как там выразилась Орловская — устами Гуля? «Человек перестает сознавать реальность»?

Откуда вообще взялась информация о том, что у Гучкова имеются подобные сведения? Какой-то подслушанный разговор у него на квартире? Черт, надо поискать еще… Болевич закончил осматривать стол, повернулся к секретеру.

Секретер оказался не заперт, но едва только Болевич взял оттуда первую стопку бумаг, как ключ в замке входной двери повернулся, и в квартиру кто-то вошел.

Болевич замер. Опустил руку в карман, ощутив под пальцами успокоительную прохладу рукоятки пистолета. Досада вскипела в нем. Разумеется, кто бы ни вошел сейчас, Болевич найдет способ достойно ответить — да и фактор неожиданности на его стороне; но что же, в конце концов, Эфрон? Для чего он поставлен внизу присматривать за улицей? Почему не дал сигнал о том, что в дом кто-то входит?

Сложив руки за спиной, Эфрон неторопливо расхаживал по тротуару напротив гучковского дома. У него был вид влюбленного, ожидающего, пока предмет обожания доведет свой внешний облик до надлежащего градуса совершенства и наконец спустится вниз, к верному спутнику. Которого, быть может, в конце вечера чем-нибудь наградит.

Улица была пуста, но возбуждение, бурлившее в груди Эфрона, не давало ему скучать. Он был взвинчен и, как ему мнилось, полон энергии.

Неожиданно он замер. В конце улицы показался какой-то мужчина. Пальто, шляпа, фигура солидных очертаний. Это мог быть кто угодно. И скорее всего, это и был кто угодно: какой-нибудь парижский буржуа, отправляющийся в странствие по городу, дабы за собственные деньги приятно провести вечер. Он шагал уверенно, помахивая тростью.

Эфрон прищурился, пытаясь разглядеть его получше. Фонари горели тускло, различить лицо мужчины наблюдателю никак не удавалось. Да еще полы шляпы отбрасывали переменчивую тень.

И тут за плечом у Эфрона, совсем близко, послышался ласковый женский голос:

— Мосье, не могли бы вы оказать мне любезность?

Эфрон повернулся на голос как ужаленный. Все это время он ощущал себя эдаким стооким Аргусом, человеком, от чьего бдительного взора не уйдет ничто. Он был полон решимости не упускать ни малейшей детали происходящего. И вот — какая-то мадам преспокойно подобралась к нему сзади и вопрошает как ни в чем не бывало:

— Мосье, не могли бы вы оказать мне любезность?

Это была довольно хорошенькая молодая женщина с детской коляской. Немного усталая, слегка привядшая, но это, очевидно, потому, что день закончился. Утром, после отдыха и водных процедур, она будет являть собой свежайший розовый бутончик. Искусство, которое Марина презирала. Эфрон иногда — в глубочайшей тайне — сожалел об этом.

— Простите? — сказал Эфрон растерянно и сразу сделался трогательно нелеп.

Молодая женщина обаятельно улыбнулась. Она быстро оценила все замечательные душевные свойства случайного встречного и не преминула ими воспользоваться.

— Не могли бы вы помочь мне поднять коляску?

— Я… — Эфрон быстро огляделся по сторонам. — Мадам, я сожалею… Понимаете, я жду здесь… одного господина, поэтому…

Он пожал плечами и развел руками. У него был такой вид, словно городовой поймал его на краже леденца из вазочки в витрине кондитерского магазина.

Женщина ласково коснулась его руки.

— Всего на второй этаж, это не займет у вас много времени.

— Извините, мадам, — пробормотал Эфрон, опуская глаза. — Я не могу… Извините…

Ее миловидное личико вдруг подобралось, сделалось злым, глазки сверкнули, губки прошептали нехорошее французское словечко. Эфрон не видел и не слышал. Господин, лица которого он не успел разглядеть, уже исчез. Не то скрылся за углом, не то вошел в подъезд. Кричать ни с того ни с сего «Долго ли ждать еще вас, Мадлен?» показалось Эфрону глупо. Скорее всего, тот буржуа просто прошествовал мимо, пока Эфрон препирался с мадам.

Женщина прошла к двери соседнего дома и отворила ее. Не глядя на Эфрона, втиснулась вместе с коляской. Дверь лязгнула, и дама исчезла. Эфрон остался на улице один. И в этот миг на него накатила дикая паника, пространство набросилось на него, пустота обступила со всех сторон, грозя проглотить и уничтожить в своих обширных недрах. Это чувство было сродни первобытному страху быть съеденным. К счастью, длилось оно недолго.

Эфрон прислонился к стене, перевел дыхание. Он весь покрылся противной липкой испариной.

…Два русских аристократа в казино?..

Что же Болевич там так долго копается?

«Эфрон! — с досадой думал Болевич, слушая тяжелые уверенные шаги в прихожей. — Растяпа! И ведь непременно приведет потом вполне разумную причину — почему упустил… С ним всегда что-нибудь случается. Просто человек такой. Притягивает к себе глупые ситуации, как магнит железную стружку..»