Читаем без скачивания Алые погоны. Книга вторая - Борис Изюмский

— Вчера в спальне, — вспомнил Ковалев, — мы долго спорили, когда будет построен коммунизм? Один скептик говорит; «Не раньше, чем лет через пятьдесят, — пережитки капитализма в сознании, знаете как сильны!» А я думаю, товарищ майор, — гораздо быстрее, ведь за тридцать лет сколько мы успели сделать — народы сдружили, страну превратили в индустриальную, сельское хозяйство коллективизировали. Да мало ли еще что… Вот мы здесь, в училище, всего пять лет, а как изменились! Я по себе чувствую… Сказали бы мне сейчас: «Для тебя нет никаких писаных законов, делай, что хочешь». И я уверен, гадостей не делал бы, не бездельничал, — мне это все не по сердцу. Просто я это внутренне не принимаю. А ведь те, что после нас учиться будут, гораздо лучше нас станут…

… Юноши посидели еще немного и, распрощавшись, ушли в училище. Часы в столовой пробили половину двенадцатого. Сергей Павлович включил радио. В последних известиях передавали о только что построенном блюминге, о героях колхозных полей, о лесопосадочных машинах, — и эти простые, казалось бы, обыденные слова, звучали, как чудесная поэма, как лучшая музыка, какая только может быть.

«Построим, скоро построим, Володя!» — пообещал Боканов, мысленно продолжая недавний разговор.

Из репродуктора донесся шум Красной площади, автомобильные гудки.

— Помнишь? — спросил Сергей Павлович у жены, и она утвердительно кивнула головой, без слов зная, о чем он спрашивает. Как забыть ночь, в которую бродили по Москве, рука в руку, прислушиваясь к притихшему дыханию столицы?

— Видела, какие они? — пытливо приблизил он свое лицо к лицу Нины Васильевны и серые глаза его были ласковы. И этот вопрос, не имеющий никакого отношения ни к прослушанной передаче, ни к мыслям о Москве, — тоже безошибочно поняла Нина Васильевна.

— Славные, — сказала она.

— Могут отправляться в самостоятельный полет, — тихо произнес он и привычно потер рукой загорелую щеку. — Созрели… И к нам приходит зрелость. Научились находить тропу к каждому. Поняли — душевная теплота, близость здесь очень нужны, но это не снимает справедливую строгость и требование «пробовать человека на алмаз». Ясно стало — воспитателю никогда нельзя успокаиваться, надо неутомимо искать новые приемы, совершенствовать технику беседы, искусство сдержанности, концентрации воли. Понимаешь, даже осанка, даже выражение лица — немаловажные детали нашего дела. Зрелость — в несуетливости, в продуманности работы и, если хочешь, во вчерашнем объединенном педсовете нашего коллектива офицеров с учителями мужской школы им. Чкалова. Знаешь, какой вопрос мы совместно разбирали: «Какими методами добиваться воспитанности учащихся?».

Сергей Павлович сел на диван рядом с женой, она ласково провела рукой по его светлым, слегка вьющимся волосам.

— Знаешь, Нина, теперь движение вперед у нас будет увереннее, — убежденно сказал он, — появился опыт, крепкий фундамент традиций, сила здорового коллектива, им только управляй… А в коллективе хорошие качества быстрее распространяются. И, — Сергей Павлович внимательно посмотрел на жену, как бы проверяя себя, не заблуждается ли, — боюсь показаться самоуверенным, но, мне кажется, у нас самих появилась та «микронная точность» в работе, о которой я, помнишь, летом писал Алексею Николаевичу… Мы овладеваем технологией своего дела. Уже знаем, как при различных обстоятельствах разговаривать с воспитанником, встать, посмотреть, улыбнуться выразительно промолчать, как должно управлять своим голосом, настроением и жестом. Знаем, что взгляд может передавать гамму чувств — от добродушия до суровости. Даже приветствие, армейское приветствие, при всей своей уставной однотипности, имеет в наших условиях десяток оттенков — от холодности до душевного расположения. Это и дает ажурную тонкость в нашей работе…

Он остановился, снова пытливо посмотрел в глаза жены, нашел в них подтверждение и успокоенно откинулся на спинку дивана. Помолчал, прислушиваясь к чему-то в себе. Сказал негромко, мечтательно:

— Я, Ниночка, совершенно ясно представляю наше Завтра, которому готовим мы в училище не только воинов, но и просто хороших граждан. И уверяю тебя, они будут достойными своего времени!

ГЛАВА XXV

ВОСПИТАНИЕ ХАРАКТЕРА

Психологию преподавал в первой роте крупный, бритоголовый, с близорукими глазами, майор Бадаев. Предметом ребята очень заинтересовались. Даже Савва Братушкин, — вначале относившийся скептически к новому предмету и ворчавший: «Загромождают программу, дали бы побольше военных дисциплин», — вскоре говорил одобрительно:

— Толковое дело. Воспитывать бойцов будем — пригодится. Я недавно читал высказывание одного генерал-полковника авиации: «Мои успехи в авиации на 99 процентов относятся к умению изучить и совершенствовать себя». Герой Советского Союза так высказался!

Поэтому, когда майор Бадаев предложил написать домашнее сочинение; «Как я воспитываю свою волю», — выпускники охотно принялись за работу. Сколько было споров, поисков нужной литературы, обдумывания плана.

Сергей Павлович попросил Бадаева дать ему эти сочинения. Он читал их весь вечер, но о затраченном времени не пожалел.

«От природы хилый, худенький, — писал Ковалев, — я, когда попал в училище, где уже не было заботящейся обо мне матери, сразу столкнулся с рядом препятствий.

Обидная снисходительность товарищей, выявление моих физических недостатков на медицинских осмотрах, сочувственные взгляды офицеров — все это больно задевало самолюбие, вызывало тяжелые душевные переживания, о которых никто не знал, — я был тогда очень скрытен.

Болезнь корью еще больше подорвала здоровье. Прямо позор, но я не мог отжаться на полу даже шесть раз, слабые руки подламывались. Наконец, я взбунтовался против самого себя. Что же это такое, не сам ли человек кузнец своей воли? — спрашивал я у себя. И твердо решил: повести непримиримую борьбу с немощью!..

К этому времени я впервые ясно представил и будущее. Стать офицером лучшей армии мира — это обязывает ко многому, но надо же по-настоящему хотеть! Страстно! Самоотверженно! Устранить ряд помех и в числе их мою ненавистную „квелость“. „Хотеть — значит мочь“, — любил говорить большевик Котовский.

Звёнышками, за которые я первоначально ухватился, были физкультура и спорт. С их помощью я надеялся воспитать упорство, систематичность, уменье преодолевать трудности. Наш капитан помог мне продумать систему занятий. Приучившись к постоянной тренировке, я через некоторое время добился первых скромных успехов. Как я обрадовался, когда смог держать „угол“! Первый шаг был сделан! Потом научился жать стойку на руках, выполнять ряд упражнений на снарядах, на зачетах прилично бросил гранату. С каждым днем настроение улучшалось, появилась моральная удовлетворенность, я даже учиться лучше стал, разорвал кольцо скрытного характера.

Но вот одна странность характера осталась у меня и поныне: когда меня хвалят, ставят в пример, — делается совестно и даже неприятно, потому что я считаю, что говорят обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Недовольство же мною или временные неудачи еще больше разжигают на преодоление препятствий, удесятеряют энергию. Я приучил себя к равнодушному восприятию похвал, чтобы предупредить излишнюю самонадеянность, стараюсь смотреть на свои действия как бы со стороны и частенько внутренне подтруниваю: „Зазнаешься? Думаешь, — достиг многого? Рано еще на лаврах почивать“.

Для меня недоработанным вопросом воспитания воли, несомненно, остается борьба с вспыльчивостью, невыдержанностью. Даже маленьких побед над собой я насчитываю еще немного, — бывают срывы. Я долго был, например, рабом своей страсти — игры в футбол, но со временем подчинил ее разуму и сейчас, если мне говорят: „На стадионе игра“, — я не брошу, как раньше, то важное или нужное дело, которым занимаюсь. Однажды я надел уже футбольную форму, бутцы, но дежурный офицер приказал мне помочь Геннадию Пашкову домыть полы: „Помогите товарищу“. Мне хотелось крикнуть: „Но ведь не моя очередь!“, но я внешне спокойно сказал: „Слушаюсь“».

… Боканов, читая это место, удовлетворенно улыбнулся, Припомнил и еще один случай. Володя собирался в субботний вечер к Богачевым, а он подозвал его и, протягивая письмо, приказал:

— Срочно доставьте майору Веденкину на дом.

Письмо не было спешным, офицер мог бы переслать его с сигналистом, но следовало упражнять Володю в беспрекословном подчинении.

Тень недовольства пробежала по лицу Ковалева, однако, он согнал ее и с готовностью ответил:

— Слушаюсь, доставить письмо майору Веденкину…

«Я теперь чувствую, — читал Боканов дальше, — что выполнение приказаний перестало быть для меня бременем, превратилось в долг, который я выполняю легко и охотно.