– Я вчера ведь почувствовал, что вы зовете на помощь. Но я услышал, что вы зовете Ричарда. И подумал – так тому и быть. Он придет вам на помощь. Героический и сильный. Вы помиритесь. И простите меня.
Я вытерла слезы, размазывая тушь. Ну что ж ты будешь делать. Все-таки достал.
– Ваше величество… Фредерик. Хватит. Пожалуйста… Дайте мне время. Я верю вам. Но мне нужно побыть одной. В моем мире так… восстанавливаются.
– Хорошо. Могу я спросить про перстень?
– Долго же вы терпели, – улыбнулась я.
– Не хотел вам мешать разобраться в себе.
– Сразу скажу – это ничего не значит.
Император как-то светло улыбнулся, но тут же встревоженно проговорил:
– Но теперь, когда мы все выяснили, я должен знать, где мой сын.
– Этого я не знаю. Но, возможно, ему нужна помощь. Вы должны найти его.
– Я связался с Владыкой Иром. Наши совместные усилия ничего не дали… Кентерберийские болота пусты. Змеи тоже исчезли. Болота – язва империи, с тех самых пор как… Впрочем, это не важно. Важно, что змей там нет – ни одной. Мы все проверили. А вывести их пытались поколениями! И никто не мог справиться с этой задачей.
– Возможно, были те, кто не очень-то и хотел избавляться от возможности уничтожить мага? – Я посмотрела на Фредерика. И подумала о том, что абсолютная власть почти всегда слепа в своем могуществе и тотальном контроле…
Император меня не услышал. Он думал о сыне.
– Вероника… Ричарда нет в мире империи. В вашем мире его тоже нет. Его… нет нигде.
Глава 23
Над Питером стоял туман. Уже несколько дней. То легкий, обволакивающий точно кружевом, то густой, как молочный кисель. Ярко-оранжевые вечерние всполохи фонарей и нервные огни светофоров намекали, что придет весна – а вместе с ней вернутся и краски в город. Но пока в это верилось с трудом.
Весна… Никогда так ее не ждала…
Уговорить себя, что все будет хорошо. Дни станут длиннее, а ночи короче. Скоро, очень скоро в город прилетят теплые ветра, принесут с собой что-то новое. Возможно, лучшее.
Под усиленной в несколько раз охраной (распоряжение императора) родители и сыновья получили разрешение свободно перемещаться между мирами. Мама с папой носили артефакты перехода в специально приобретенных для этого чехольчиках и воспринимали их как еще один мобильный телефон. Феликс ходил. Он еще уставал, но коляска была забыта. Пашка учился в Академии, но на фехтование ходил и в школу Олимпийского резерва тоже. Я часто всех видела, и от этого было спокойно и тепло.
Следующим днем после отбытия из империи я пришла на работу. Сдала в отел кадров больничный лист. Ни к кому не обращалась, просто пожелала перед саквояжем, чтобы он там появился. Если пойдут проверять в поликлинику – так тому и быть.
Отвела занятия, сходила в магазин. Поняла, что с деньгами напряженка. Все подорожало, а от имперских денег я отказалась. И вообще, подходил день икс – надо было платить КАСКО за машину. А это, как обычно, засада… Зато это мои, родные, до боли знакомые проблемы, а это значит, что скоро все вернется на круги своя.
И вот я прикидывала, «у кого бы перезанять, чтобы потом переотдать» – мультик такой был, про Масяню…
Имперцы больше не появлялись.
Все-таки хорошо, что моя работа связана с преподаванием. Видишь вокруг себя людей. Сначала равнодушие в глазах, потом легкий интерес, смешанный со скепсисом, дескать, «давайте посмотрим, что нам тут расскажут». А ты им ставишь нарезку из хроники Великой Отечественной войны. А не почему. И не к дате. Просто так. Просто чтобы помнили и было о чем поговорить. А потом задаешь свой любимый вопрос:
– Кто знает, когда советская авиация в первый раз бомбила Берлин?
Наблюдаешь с улыбкой, как народ роет в Интернете. И – я люблю этот момент – они находят, что восьмого августа сорок первого года.
И такое изумление в глазах…
– Я сама так же удивилась, когда об этом узнала, – говорю я им. – Была в Александро-Невской лавре и перед входом в собор увидела могилу командира одной из эскадрилий. Тоже сначала не поверила. Представьте. Восьмое августа. Безнадега же полная. Сорок восьмой день войны. Отступление. Абсолютное превосходство немецких армий. Танки со свастикой. Вражеские самолеты в небе… А тут… Бомбежка Берлина. Еще наши раскидали газету «Правда» и листовки…
Увлекаешься процессом, отслеживаешь внимание аудитории. Красота.
Дорога домой сегодня превращалась в аттракцион «увидь вовремя соседнюю машину и успей затормозить». Все кругом были нервные и раздраженные, город стоял в пробках. Я ползла даже медленнее, чем обычно. Хотелось включить радио, услышать еще кого-то, кроме своих мыслей, но отвлекаться было опасно.
На очередном светофоре я вдруг поймала боковым зрением какую-то невысокую смазанную тень, что, проскочив под колесами машин правого ряда, метнулась под мой «пыжик».
«Собака, что ли?» – Я остановилась, включила аварийку и выскочила на дорогу.
– Совсем вольтанулась? – поприветствовал меня из открытого окна мужик, который стоял следом за мной. – Дура!
– И вам доброго вечера, – буркнула в ответ и наклонилась посмотреть, что там ко мне прибежало.
Это все-таки оказался щенок. Длинные, болтающиеся до земли уши, перепуганные глазенки, неуклюжесть подростка и большие, «серьезные» лапы крупной собаки.
– Иди сюда, дурачок. Иди, не бойся. А то нас с тобой совсем оббибикали…
Щенок пошел на мой голос, сначала неуверенно, потом быстрее и быстрее. Я вытащила его из-под машины. Не обращая внимания на грязь, прижала его к себе и распрямилась. Чтобы уткнуться прямо в грудь подошедшего близко мужчины.
– Ричард? – не веря своим глазам, спросила я.
– «Что ж, камин затоплю, буду пить, хорошо бы собаку купить…» – пробормотал мужчина, один в один похожий на Ричарда Фредерика Рэ, ненаследного принца Тигверда. Только потрепанного, похудевшего и заросшего щетиной.
Это был он… Это был Ричард! Выглядел странно… Как бомж, но какой-то ненастоящий. Как из кинофильма. Длинное мешковатое пальто, вязаные перчатки без пальцев, свитер, треники, щегольски закинутый за плечо длинный вязаный шарф… До маминых шедевров, конечно, далеко, но сойдет. Эдакий бомжара царских кровей. И щенок этот. Пес породистый – это видно. И как они друг друга нашли? Рыбак рыбака видит издалека… Два потерявшихся принца. Ну вот что? Что мне с ними делать?
– Так, – я взяла его свободной рукой и потащила в машину. – Пошли со мной. Потом будем разбираться.
– Ты знаешь, кто я такой? – удивленно спросил меня мужчина. И глаза его приобрели осмысленный вид.
– Знаю, Ричард. А теперь давай уберемся с проезжей части.
Я открыла ему заднюю дверь со стороны водителя, подождала, пока он неловко утрамбуется – длинные ноги некуда было девать, – и сунула ему в руки щенка.
– Твоя собака? – спросила я его, когда мы, наконец, тронулись.
– «Под вечер холодного дня ты стала казаться женой…»
– Надо же, ты запомнил стихотворение, которое я тебе читала…
– Это ты мне сказала слова, что сводят меня с ума? – печально спросил он. – Ты – ведьма?
– Нет, – улыбнулась я.
– Тогда кто?
– Всего лишь брошенная тобой невеста.
– Я помню твое лицо, – прошептал мужчина. – Оно мне снится. Надо же… Я не помню себя. Не помню свою жизнь. Но я помню тебя.
– Погоди, – остановила я его. – Не отвлекай. И так видимость плохая. А мне налево поворачивать.
Когда я припарковалась и стала выходить из машины, ко мне подскочил гвардеец из охраны империи.
Ричард зарычал и выпрыгнул из машины, загородив меня собой. Собачонок выскочил вслед за ним и издал похожий звук.
Защитники благородных кровей!
– Спокойно, – положила я руку на плечо Ричарду. – Это – свои. Возьми лучше щенка.
Я обошла их и остановилась перед охранником, который отлетел от меня на несколько шагов и теперь поднимался с земли.
– Что вы хотели?
– Миледи Вероника! Это же принц Тигверд! – обрадованно заявил гвардеец.
– Именно так, – согласилась я с очевидным.
– И что прикажете делать?
– Доложите кому там положено, что сын его величества обнаружился.
– А откуда?!
– Без понятия. А сейчас, с вашего позволения, мы пойдем в дом. Все замерзли…
– Простите, миледи…
– Все в порядке. Милорд, – позвала я Ричарда. – Пойдемте.
Вытащила с заднего сиденья ноутбук. Подумала: чем я буду кормить милорда? Да и собаку?
– Почему мне кажется, что меня зовут не принц Тигверд? А как-то короче? – спросил у меня Ричард, пока мы с ним ехали в лифте. Интересно, но он не выказывал никаких сомнений или страхов, столкнувшись с благами неизвестной цивилизации.
– Милорд Верд привычнее? – спросила я у него.
– Пожалуй, так правильнее.
– Ричард Фредерик Рэ, милорд Верд, – назвала его именем, которым он представился мне первый раз.
– Фредерик – имя отца. А Рэ – род матери, – задумчиво откликнулся он. – И Рэ… Так меня называет всего один человек… Но я не помню его.
