самого боярина Морозова) боярину Илье Даниловичу Милославскому. Фактически отношения царя с «ближним» боярином Борисом Ивановичем Морозовым только укрепились. Но советы Морозова оставались тайными для большинства, и, вероятно, необычное положение царского советника повлияло на создание несуществовавшей раньше системы правления.
«Тайный советник»
Избавиться от Морозова не удалось. Осталась «морозовщина» — насаждавшийся первым боярином режим власти, направленной на извлечение прибыли. Люди боярина Бориса Ивановича Морозова могли смениться в приказах, но перемены затронули лишь самых одиозных судей и дьяков, пострадавших от погромов толпы летом 1648 года. Уже год спустя осужденные царем Алексеем Михайловичем на казнь, а по сути на расправу толпе, думные люди были «реабилитированы». Посмертно им были возвращены чины, а на помин души отосланы большие вклады. Что же говорить о тех, кто пережил «гиль» и «мятеж» в Москве, но остался на своих местах в приказах, куда эти люди попадали чаще всего с ведома боярина Морозова! К народному «мнению» боярин Борис Иванович, скорее всего, был равнодушен и не считал его сколько-нибудь серьезной преградой главному — влиянию на царя, которое он полностью сохранил. Если не укрепил после общих пережитых волнений.
Подпись первого царского советника оказалась даже поставлена под Соборным уложением 1649 года! Вспомним, как оно принималось, с чего началось движение против бояр, «продавших власть» в Москве. В преамбуле Уложения ничего не было сказано о влиянии «мира» на события и принятие решения о работе над составлением законодательного кодекса. Но и подпись Морозова под ним, особенно на фоне отсутствия подписей других бояр — Никиты Ивановича Романова и князя Якова Куденетовича Черкасского, спасших царя от гнева подданных в Москве, выглядит очень красноречиво. Морозову важнее было подписать документ, чтобы показать, что он по-прежнему у дел. В то время как у других бояр оказались «принципы», и они выразили свое несогласие с тем, как были нарушены клятвы от имени царя, обещавшего перемены в Думе.
Имя Морозова продолжало оставаться «громким»; никто не верил, что царский боярин переменится и откажется от того, что он делал в самые первые годы правления царя Алексея Михайловича. После принятия Соборного уложения самыми заметными событиями в Московском царстве стали восстания в Пскове и Новгороде 1650 года. Выступления в городах на Северо-Западе России были связаны с застарелыми проблемами русско-шведских отношений, восходящими еще к составленному на излете Смуты Столбовскому договору 1617 года. Тогда было решено устроить обмен пленными и в связи с передачей Швеции ряда территорий обеспечить переходы в подданство местных жителей. В 1648 году Швеция стала победительницей в Тридцатилетней войне, а вместе с ней — и ее союзник, московский царь, упомянутый, правда, лишь где-то на полях Вестфальского мира. Укрепить союз со Швецией должен был новый договор, предусматривавший возможность обмена православных душ… на хлеб. И души эти были совсем не мертвые, а живые. Речь шла о всё том же нерешенном вопросе с переселенцами на русско-шведской границе, измененной по Столбовскому мирному договору 1617 года. Русское посольство договорилось заплатить шведам за возвращение подданных поставками хлеба. Но это вызвало повышение цен на хлеб в Новгороде и Пскове, где стали ходить слухи, будто эти города хотят передать Швеции. Условия договора, конечно, предварительно обсуждались царем и Боярской думой, и, возможно, здесь мы видим след еще одной «операции», придуманной Борисом Ивановичем Морозовым. Во всяком случае, когда из Пскова и Новгорода повезут немедленно вздорожавший на фоне больших закупок хлеб, там снова вспомнят имя Морозова.
На местах давно уже никому ничего не объясняли, считая «торговых мужиков» недостойными участия в царских делах. Но ведь это были Новгород и Псков с их вековыми традициями особого устройства и самоуправления. Так в 1650 году единая, «централизованная» система московского самодержавия еще раз была испытана на прочность в столкновении с живыми порядками вольных городов.
Главной причиной восстаний в Новгороде и Пскове стало отсутствие доверия к окружавшим царя боярам. В условиях хлебной дороговизны даже самые невероятные предположения могли стать побудительным мотивом для действий. Как и в Москве в 1648 году, говорили о «вине» боярина Бориса Ивановича Морозова, подозревая его и других членов Думы в заговоре, имевшем целью сдачу Новгорода и Пскова шведам! Ходили самые невероятные разговоры об отсылке Морозовым своей «казны» в Швецию, врага ожидали под стенами крепостей уже к Пасхе 1650 года. Себя же восставшие новгородцы и псковичи, захватившие власть в городах и не подчинявшиеся царским воеводам, видели патриотами, желавшими сохранить свои города в составе Русского государства. Логика подобных выступлений подразумевает быстрое обучение самоорганизации, после спонтанных первых действий началось противостояние всесословных мирских органов в Новгороде и Пскове с московскими властями. Из Москвы на подавление восстаний было отправлено войско во главе с князем Иваном Никитичем Хованским. И если в Новгороде всё завершилось относительно быстро, то в Пскове дело растянулось на несколько месяцев. Царю подавались челобитные с предложением перемен, и в какой-то момент было решено послать к псковичам представителей московских чинов; они и договорились о сдаче города, несколько месяцев находившегося в руках восставших, на милость царя Алексея Михайловича[140].
Имя Бориса Ивановича Морозова неоднократно вспоминалось в то «мятежное время». Он был первым, к кому новгородский воевода окольничий князь Федор Андреевич Хилков, изгнанный с воеводского двора, послал неофициальный отчет о произошедшем. А 17 марта 1650 года еще устно приказал проезжавшему через Новгород псковичу Марку Жиневлеву, «чтоб он объявил боярину Борису Ивановичу, что ныне в Новегороде учинился мятеж и гиль великой». В грамотке, отправленной с едва ушедшим от погони гонцом в Москву, воевода Хилков обращался к боярину Морозову: «Государю Борису Ивановичю искатель твоего жалованья и скормленик Федька Хилков челом бьет». Такие уничижительные в отношении авторов грамоток обращения были нормой, хотя очень показательно, что окольничий князь Хилков в своем обращении называл себя морозовским «вскормленником». По словам воеводской грамотки, «по грехом, государь, в Новегороде учинилась смута большая». Воевода описал ход событий, начиная с «первой дурости», объявившейся 15 марта, когда через Новгород в Псков ехал датский посланник, захваченный восставшими. После чего под звуки беспрестанно бившего два дня «всполошного» колокола был разграблен двор гостя Семена Стоянова и других «лучших людей». Воевода Хилков связал выступление в Новгороде с действиями псковичей и написал о главной причине начавшейся «смуты»: «А за то, государь, в них злоба и вкоренилась,
