Читаем без скачивания Дневник немецкого солдата. Военные будни на Восточном фронте. 1941 – 1943 - Гельмут Пабст

Я пришпорил Врена.

Глава 14.

На столбовой дороге

В последнее время линия фронта противника оставалась практически неизменной. То же самое можно сказать в отношении его артиллерийских позиций, которые примерно равны нашим. Танки появлялись редко. Это самый спокойный сектор из всех, которые у нас только были. Но все равно активно действуют разведывательные отряды противника. В течение июня мы отогнали тридцать шесть из них, а 24 июня отбили атаку силой батальона к югу от Пышиенки, когда он потерял двести сорок из трехсот шестидесяти человек.

1 июля вражеский дозор из тридцати – сорока человек просочился сквозь позиции пехоты у выдвинутого аванпоста 12-й батареи. Атака была неожиданной и последовала после совсем короткой артподготовки, которую вели минометы и легкие орудия. Это было в 4.30. Пехота сделала временный отход от пункта проникновения. Линия передового наблюдения была нарушена, и наблюдателю пришлось бежать в штаб роты, чтобы вызвать огонь на позиции пехоты. Дозор противника привел в замешательство связистов в блиндаже, где они пытались установить связь. Телефон был расстрелян вдребезги, и противник захватил его с собой. Радиооператору удалось спрятаться, но разведчики захватили радиостанцию и карту артиллерийского наблюдателя. Они также утащили с собой тело одного из наших мертвых пехотинцев. Они оставили одного из своих собственных убитых. Мы потратили восемьдесят семь снарядов, отбивая атаку. В траншее и перед проволокой заграждения в этот вечер насчитали двадцать восемь убитых со стороны противника.

Пожалуй, было бы принятием желаемого за действительное, если бы мы вообразили, что нас оставят в покое этим летом. Конечно, мы ошибались. И снова мы идем к тому, чтобы все подверглось коренному изменению. Не то чтобы мы этого избегали! У нас все еще есть скрытые силы, ускоряющие наше движение и придающие твердость нашим голосам, когда мы чувствуем опасность.

Впереди у нас лето и третья зима. Они не хотят примириться с мыслью о том, что им придется продолжать служить без отпуска. Сам я стою в стороне с легкой улыбкой и наблюдаю за ходом событий. Все идет по плану – плану, сотканному судьбой. Мы лишь только винтики. Век переживает свою болезнь. Поживем – увидим, хватит ли у него сил преодолеть хаос. Я сохраняю спокойствие – спокойствие, при котором не пытаешься бороться с ходом событий, а проходишь через них как бы трансформируясь, в результате чего ничто не меняется в нашем характере, за исключением того, что мы глубже постигаем себя.

Я не озабочен относительно себя самого, выпавшая на нашу долю жизнь проста, и всегда у тебя есть каждодневные обязанности. Меня только печалит, что вы будете испытывать боль, я боюсь, что вы можете устать и потерять душевный покой. Я не устал. Черных моментов немного, и они случаются редко. Дивизия также не устала. Некоторые думают, что она измотана, но солдаты движимы только надеждой, надеждой и мечтой о доме. Они будут разочарованы. Дивизия измотана не более, чем любая другая. Нам не будет подмоги, я в этом уверен. Но лето будет более легким, и еще раз это будут цветы и травы вместо жары и пыли. Как очень удачно сказал Йо: «Некоторые видят изморозь, бледную луну и, может быть, кота, крадущегося в темноте; другие видят только мороз в кустах. В этом нет особой заслуги, это образ жизни. Нас просто сделали такими».

Это придает много сил. Я рад этому, Йо.

Немцы развернули наступление на Южный сектор 5 июля семнадцатью бронетанковыми дивизиями – все, что удалось собрать[13]. Русские, однако, ожидали за обширными минными полями, а их главные силы были оттянуты за линию фронта. В течение семи дней немцы подготавливали отход. Почти сразу же русские развернули контрнаступление, и к концу месяца оно охватило и Центральный сектор. В связи с этим дивизия Пабста, которая, судя по всему, находилась в резерве в районе Смоленска, спешно была переименована в Юго-Восточную и брошена на помощь, чтобы сдержать натиск русских, перерезавших коммуникации немцев за Орлом. Это предприятие имело некоторый успех, но Орел пришлось оставить 5 августа. Последовавший отход поначалу был неспешным, но приобрел беспорядочный характер, когда немцев стали донимать атаки с воздуха, партизаны и прорывавшиеся группы пехотинцев. Эти события умчали Пабста назад через Брянск, через Десну на северо-запад к автомагистрали Москва – Минск. Там, в оставшемся загадкой и не описанном им бою, он встретил свою смерть, которая так часто занимала его ум.

В 7.30 мы оставили Гридино и двинулись к «автостраде». Небо было в сплошной облачности, видимость плохой, и нас тихо поливал дождь. Мы в последний раз бросили взгляд на наши огороды и дружелюбные холмы, прежде чем наши транспортные средства изменили курс. Лошади неизменно шли впереди. Их бока округлились, и они лоснились после долгого отдыха. Мы двигались быстро. В 13.00 достигли Ярцева и остановились среди развалин больших зданий. Мы стояли на краю границы травяного покрова у жалкой дороги, обращенной к сохранившемуся основанию гипсового памятника, реликвии пролетарской культуры. Шел пар над полевой кухней. В 15.00 мы начали посадку на поезд. Наклонная платформа была достаточно широка для того, чтобы на ней поместились все машины боевого эшелона. Все проходило быстро. Вскоре все транспортные средства были закреплены деревянными крепителями и прикручены проволокой. Лошади были на своих платформах, по колено в сене. Между машинами возводились бивуаки, потому что места в сене возле лошадей для всех не хватало.

Северинов, русский наемник, пришел, чтобы попрощаться (по-видимому, санитар – не из тех, кто принимал присягу в качестве бойца). Переменчивая фортуна в перипетиях войны сделала его бездомным. Несколько недель он служил в части, а теперь хотел остаться со своей семьей, которая нашла работу в Ярцеве. К нам он пришел с тяжелым сердцем, молчаливый и замкнутый, и мне пришло в голову, что он, должно быть, носит на душе тяжелый груз печальных воспоминаний. Он нашел в нас некую опору. Теперь, когда он стоял передо мной, его длинная костлявая рука еще раз пожала мою. В этом его пожатии было все, что он хотел бы выразить словами.

И все-таки он должен был что-то сказать, даже рискуя быть понятым мной лишь наполовину. Он произнес нечто вроде небольшой речи, при этом его рука слегка подрагивала, не желая отпускать мою, и все время он смотрел мне прямо в глаза. Его кадык поднимался и опускался в тощем горле, и, хотя я почти не понимал ни слова, я воспринимал смысл. И хорошо, что было именно так.

В 21.00 мы начали движение. Полчаса спустя я завалился спать и впервые проснулся как раз перед полуночью.

Когда мы остановились в Р., я хорошо выспался с 4.00 до 6.00. Я умылся под струей воды из пожарного крана. По железному мосту, который пересекал дорогу, шли девушки с цветами в руках. Далее вдоль линии обороны были сторожевые посты за толстым частоколом в стиле краснокожих индейцев. Лесополоса по обеим сторонам дороги была вырублена, чтобы обеспечить поле обзора. Обгорелые ржавые останки хороших вагонов, пущенных под откос. Под прикрытием зенитных орудий многочисленные грузовые составы с боеприпасами и продовольствием катились на фронт. Порожние поезда двигались обратно. Где-то пять молотилок стояли, будто забытые на запасном пути.

В восемь часов я увидел первые подсолнухи в Д. Они росли в огороде. Пейзаж открылся широкой панорамой, мы находились на пути к Б. У асе давно местность здесь была лишена лесов или других ориентиров. Степь уходила в бесконечность. Холмы мягко сглажены, как волны на поверхности моря в штиль. Время от времени попадались группы берез с печально висящими веточками, словно тонкий платок на плечах старой женщины. И в селениях деревья стояли небольшими кучками.

Деревни были разбросаны вокруг как попало, как будто их строители не вполне представляли, где же конец этой бесконечной страны. Район был разделен на зеленые и желтые полосы, и дома казались даже ниже среди картофельных грядок и колышущихся колосьев. Продуваемые ветрами, потрепанные непогодой, с провисшей соломенной крышей, они являют собой жалкое и плачевное зрелище в унылом свете дня.

Более крупные деревни, в которых стояло по несколько фабричных зданий, выглядели даже еще более безнадежными. Но были отдельные места, где потоки воды разрезали земляной пласт и образовывалась равнина – и даже очень небольшие потоки разрезали поразительно широкие пласты. Здесь можно неожиданно выйти на крутой склон с деревнями и кучками деревьев, и это придавало пейзажу более веселый вид.

Мы долгое время шли по этой стране, и паши лица вытянулись. Нехватка дров затрудняет ведение войны. Но к концу дня мы снова повеселели. Были леса, пусть даже леса на болоте. Мы удовлетворенно болтали ногами в открытых дверях товарных вагонов. В конце концов, у нас не будет недостатка в лесе для строительства блиндажей и при устройстве артиллерийских позиций: Россия опять была в полном порядке. На станциях, как всегда, оборванные, босоногие дети попрошайничали: «Пан, дайте хлеба!» По странному контрасту, боевая техника последней модели катилась по дороге позади них. Огромные промышленные предприятия выросли вдруг среди лесов, и, даже если только высокие трубы стояли среди сгоревших сараев и груд камней, напряжение между двумя мирами было слишком очевидно – незамечаемая разница между башнями с балконами, подобными ласточкиным гнездам, и бедными соломенными лачугами крестьян. Но какое дело было нам до этого? Мы вели войну. В ближайшие недели у нас не будет времени на то, чтобы забивать голову подобными мыслями. Бутылка пошла по кругу. Н. высунулся из окна, его профиль выделялся на вечернем небе. Обветренная кожа плотно облегала его прекрасно скроенный череп. Это делало его похожим на скелет, на маску с выражением напряженной решимости.