Мирра представила себя и Антона – как они оба не стесняются наготы. Сглотнула.
– Ничего, если я чулки тоже сниму? Они у меня шерстяные, запарилась. У нас тут истопник полоумный, совсем угля не жалеет…
Он деликатно отвернулся. Она села на кровать с ногами, прикрыв их юбкой. Поближе, чем раньше.
– Продолжай. Про баню я записала.
– …Второе правило, не менее важное. Будь откровенна и открыта, но с разбором. Худшее, что в тебе есть, не выпячивай. Демонстрируй лучшие качества души. Но только подлинные, а не выдуманные. Это, кстати говоря, распространяется на любые человеческие отношения. Если человек имеет для тебя значение, общаясь с ним, подавляй в себе худшее и форсируй лучшее. Только ни в коем случае не ври, не изображай то, чего в тебе нет…
Он был такой невыносимо милый, когда это сказал, что терпеть больше не было никаких сил.
Мирра подняла руку, провела пальцем по его губам. Ей давно хотелось это сделать.
Антон сбился, захлопал глазами, и не поцеловать их тоже было невозможно, поэтому Мирра сдернула с его носа очки, поцеловала сначала один глаз, потом – не закрывшийся, а испуганно на нее смотревший второй. Поцеловала угол рта, губы, но они были мягкие, растерянные, и задерживаться на них она не стала. Переместилась ниже, на шею, поцеловала кадык, расстегнула две пуговицы на рубашке, добралась до теплой ложбинки внизу шеи.
И тут он ее остановил. Движением ласковым, но решительным. Взял за виски, поднял лицо.
– Этого не нужно. Совсем. Не обижайся. Дело не в тебе. Ты мне очень нравишься. Просто я решил, что у меня этого никогда больше не будет.
– Чего этого? – пролепетала Мирра, плохо соображая. У нее горели щеки, сердце чуть не выпрыгивало.
– Физической любви. – Антон отодвинулся, чтобы лучше ее видеть. – Распрямись. Сядь рядом. Давай я тебе объясню, раз уж так вышло… Мне очень важно, чтобы ты меня поняла и не обиделась. Ты мне правда сильно нравишься. Не хочу, чтобы мы отдалились. Но и превращать наши отношения в… это тоже не хочу.
Она на миг зажмурилась, внутренне кляня себя самыми последними словами.
Сорвалась! Всё испортила!
– Смотри на меня. Пожалуйста, – попросил он.
Она послушно открыла глаза. Только бы он сейчас не встал и не ушел. Тогда всё точно будет кончено.
– У меня сохранились о… половой любви, – не без усилия выговорил Антон, – унизительные воспоминания. Это животное начало. Недостойный мыслящей личности инстинкт, который нужно в себе преодолевать. В природе, у млекопитающих далеко не все самцы занимаются этим. Большинство всю жизнь обходятся без спаривания, и ничего. Нельзя существовать без воздуха, еды и воды. А без половых сношений можно и – для человека, который решил посвятить себя большому делу, – даже необходимо. Это дает настоящую свободу, Клавдий Петрович совершенно прав. То есть это даже не его идея, а Шопенгауэра.
– Который философ? – спросила обреченно слушавшая Мирра.
Ах, Логинов, Логинов. Чтоб тебе, старому негодяю, повылазило…
Антон же говорил все более возбужденно:
– Шопенгауэр видит корень всех зол в половом инстинкте, который заложен в нас тупой и бессмысленной «Волей к Жизни» – Wille zum Leben. Конечно, он слишком категоричен, однако половой инстинкт действительно отвлекает человека от служения делу. Отлично понимаю католиков и наших православных монахов с их целибатом. Сколько времени тратится на ненужные эмоции, на постыдные переживания, да и просто на физическую грязь! Я не хочу быть рабом своей предстательной железы! Не хочу, чтобы тело диктовало моему сознанию, как жить! Иметь детей в нашем грубом, жестоком, кровожадном мире я тем более не хочу! Помню, как во времена моего детства взрослые спорили о «Крейцеровой сонате», а я подслушивал и мало что понимал. Толстому идея половой любви казалась омерзительной, и поэтому в зрелом возрасте он отвергал брак как таковой. Но в современной Европе самые тонкие и развитые люди додумались до идеи брака без постели. До совершенно чистых отношений, достойных двух индивидов, находящихся на высокой степени духовного и интеллектуального развития. Имя Бернарда Шоу тебе что-нибудь говорит?
Мирра помотала головой. «Крейцерову сонату» она тоже не читала. Судя по тому, что говорил Антон, – какая-то мура.
– Это английский драматург, очень хороший. Живет с женой без физиологических отношений. И у них в Европе немало последователей. Ты можешь себе представить такой брак?
– Если любишь человека, очень-очень любишь, и иначе никак нельзя, то лучше уж так, чем никак, – честно сказала Мирра и мысленно прибавила: «для начала, а там видно будет».
– Ты правда так думаешь? – обрадовался Клобуков. Снова нацепил очки, поморгал. – …Слушай, Мирра, я часто о тебе думаю. В последнее время почти постоянно – когда не работаю, конечно. Мы с тобой очень мало похожи. Совсем непохожи. В принципе, нам не должно быть друг с другом интересно. Но мне почему-то хорошо с тобой. Только одно меня пугает – вот это самое, что сейчас произошло… Ну, чуть не произошло. Мне было бы проще, легче, лучше, если бы на нас не давил давно сложившийся шаблон: когда молодая женщина и молодой мужчина нравятся друг другу и находятся наедине, они обязательно должны слиться в объятьях, иначе будет противоестественно и странно. Давай разорвем это клише. Пусть никакая тень не омрачает наших отношений. Для кого-то это «стакан воды», а для нас будет союз двух индивидуальностей, которые не хотят быть животными.
Он мигал через стекла, и видно было, что волнуется.
– Скажи, ты согласна на такие отношения… или нам лучше не встречаться?
– Конечно, согласна, – улыбнулась Мирра. Он ей ужасно, просто ужасно нравился. Даже тем, что такой дурак. – Хватит про ерунду болтать, Клобуков. Давай работать. Кто у тебя следующий пациент? То есть у нас. Ты ведь возьмешь меня с собой?
– Конечно. – Он тоже заулыбался, облегченно. – Я сейчас тебя поцеловал бы, но это, наверное, будет неправильно.
– Да, пожалуй, не стоит, – церемонно ответила Мирра. Товарищеские поцелуи ее не интересовали. – Без шаблонов так без шаблонов. Давай пять и валяй, рассказывай про следующего.
Пожали друг другу руки. Опять пробило разрядом тока, но Мирра не подала виду.
– Случай очень интересный. И, в отличие от Полуектова, трудный. – Клобуков вздохнул. – Не знаешь, как подступиться… Помнишь, я тебе про японку рассказывал? Что-то в этом роде. Только теперь мужчина, попытка самоубийства. Огнестрельное сквозное с повреждением легкого и сердечной сумки. Совершенно не хочет жить. Между прочим, наглядное подтверждение того, о чем мы говорили. Всё та же чертова «Крейцерова соната», проклятие половой любви.
– Измена? – с интересом спросила Мирра.
– И да и нет. Его бросила жена.
– Ушла к другому? Влюбилась?
– Влюбилась. Но ушла не к сопернику, потому что измены в половом смысле не произошло. Просто – ушла. Понимаешь, эта пара – не мещане, а люди нового склада. Оба партработники, вместе воевали на Гражданской. Бывшую жену я не видел, но мой пациент – человек твердый, целеустремленный, спокойный. Очень цельный. У них отношения были построены на честности, равенстве и взаимоуважении. Из-за этого и вышла беда. Жена ему однажды заявила:
«Я полюбила другого. Не думай, ничего не было. Он про мои чувства даже не знает. Но если он меня позовет, просто свистнет, я побегу за ним, как собачонка. А коли так, разве я могу с тобой жить и оставаться твоей женой?» И ушла. А мой пациент в тот же вечер выстрелил себе в грудь. Рана тяжелая, но операбельная. Однако ты уже знаешь, что полное отсутствие воли к жизни при наркозе очень опасно. Человек просто берет и не просыпается. Умирает. А если бы они жили, как Бернард Шоу с женой, ничего бы такого не произошло. Духовное перевесило бы. Никакое плотское влечение не отменило бы любви, основанной на духовной и интеллектуальной близости.
– И ты пока не придумал, как вернуть ему Wille zum Leben? – спросила Мирра, гордая, что запомнила термин.
– Нет. Буду пробовать завтра, с утра. Полуектова оперируют только в одиннадцать, так что время будет. И ты, пожалуй, можешь мне пригодиться. Ты – женщина. Может быть, ты сумеешь найти ключик. Думай про это, целая ночь впереди. Я тоже буду думать. Встречаемся в восемь в клинике.
* * *
Ночью она действительно больше думала, чем спала. И думала совсем не о том, как разговаривать с брошенным мужем, который не захотел жить и выстрелил себе в грудь. Чего тут думать? Надо увидеть человека, посмотреть ему в глаза, почувствовать его – и слова сами найдутся, а заранее что теоретизировать?
Размышляла Мирра про двух чертовых иностранцев с шипящими фамилиями, которые пришли на помощь вражине профессору и встали на пути ее счастья. Как они выглядят, эти самые Шоу с Шопенгауэром, она понятия не имела и представляла их себе козлинобородыми близнецами Логинова.
