бортник навалял.
— С чего это ты помирать собрался? — усмехнулся Миронег, обмывая меч речной водицей.
— Да уж отбегался.
Петрила оторвал руку от бока, из пробитой в брони прорехи потекла темная кровь. Петрила последний раз криво улыбнулся и рухнул в Савалу. Его вои кинулись поднимать вожака.
— Отошел, — осенил себя распятьем Милята.
У вороножских горе, а Миронегу следует думать о своих, верховских:
— Вот вам доля за Малую вервь, — извлек он из калиты серебряную палочку, более не дам, мы уж переяславским уплатили, а выше вервей нет, пусто. Обратно плывите.
— Да не надобно, — смущаясь отодвинул подношение Милята.
Воцарилось молчание, вои растерянно смотрели на мертвое тело Петрилы.
— Ну, чего стоите-то? — видя, что никто не двигается, принялся распоряжаться Миронег, — мертвых сбирайте, на лодью сносите, да костры разводить живей, сушиться надобно, — указал он на луг противоположного берега.
Вои сразу засуетились, подчинившись приказам незнакомого ратного.
— Кто у вас главный-то теперь?
— Да кто ж его знает, — развел руками Милята, — Петрила один гридь княжий был, остальные из молодшей дружины. Кмети все при Ингваре в Вороноже остались.
— С женой нас до Большой верви подвезете? — решился попросить Миронег.
— Чего ж не подвезти, подкинем, — согласно махнул Милята. — А где ж твоя?
— Дощаник дайте, на лодью ее свезу, чтоб ноги не мочила.
Выпросив лодку, Миронег погреб к камышам. Там было тихо, словно никого и не было. «Ну, не сбежала же она?» — пронеслась тревожная мысль.
— Эй, птаха, ты где? — тихо позвал муж.
Из зарослей выглянуло бледное личико жены.
— Ну, давай, запрыгивай, — протянул ей руку Миронег, — нас до Большой верви довезут.
Услада неловко забралась в лодку, глянула блестящими очами на Миронега и, повиснув у него на шее, зарыдала.
— Ну, ты чего, все ж обошлось? — растерянно начал утешать ее Миронег, гладя по плечу. — Ну, не мог я не ввязаться. А так мы ворогов наших отогнали, теперь спокойно можно дальше идти, на пятки никто не станет наступать. Хорошо же?
— Хорошо, — всхлипнула Услада. — А ежели б тебя убили, как того, главного у них?
— Не должны были.
— Я за бортника смиренного замуж выходила, а ты буяном оказался, — потрепала Услада мокрые волосы Миронега.
— Так уж вышло. Поплыли к лодье?
— Боюсь я, вдруг зло нам сотворят. Много их.
— Не сотворят, помог я им крепко, да и дружок там мой. Вон тот, старый хрыч.
И Миронег взмахнул веслами.
— Ладная у тебя жена, — похвалил дядька Милята. — И детки есть?
— Нет пока, только привел.
— Ну, значит скоро народятся, — одобрительно кивнул Милята. — Сынки — на старости крепкая подмога. Моя вот мне девок народила. Зятья у меня добрые, приняли бы, а все ж не сыны, не хочется на шею к ним садиться.
— А пора б уж, не объел бы зятьев-то, — пожурил Миронег.
Вои сидели вкруг костров, протягивая озябшие руки к огню. На воткнутых в землю кольях сушились порты да свиты. Услада осталась в ладье, может, ей и страшно было сейчас среди покойников, да не вести же ее к голым мужам. Ничего, сейчас ратные обсохнут, перекусят, Миронег наберет теплой кашки и жене, да и поплывут скорее к Большой верви. При попутном ветре уже затемно, а все ж доберутся.
— А чего-то я не понял, с чего это Глебу Переяславскому Рязань досталась? — пришло на ум Миронегу. — А Роман-то где ж?
— Так вы тут ничего еще не ведаете? Про беду Исадскую? — вопросительно уставился Милята.
— Какая-такая беда? — прищурился Миронег.
— Так еще летом стряслось. Собрались в Исадах все рязанские князья…
— Исады, это те, что недалече от Рязани? — перебил Миронег. — На Оке?
— Они самые. Так вот, собрались, пировали. Все в малых дружинах, выпили крепко, а тут поганые откуда ни возьмись налетели и всех порубили: и Романа Рязанского, и Изяслава Пронского, и Святослава, и Михаила, и даже княжича Муромского Ростислава.
— Всех, — эхом повторил Миронег.
— Один Глеб Переяславский и брат его молодший Константин уцелели, ну и Ингварь наш. Не успели мы тогда в Исады, кораблики наши по недосмотру загорелись. Я уж, грешным делом, — Милята, понизив голос, наклонился к Миронегу, — решил, что то ты озорничал.
— Не я то был, — с показным равнодушием откинулся на траву Миронег.
— Ну, видно ангел-заступник у нашего князя крепкий, — старик перекрестился.
— Я вот одного не пойму — всех порубили, а переяславские живы-живехоньки, то как? — в хмурое небо кинул Миронег.
— Глеб с братом к Исадам смогли от стана пробиться, а там кораблик муромский стоял. Они на него забежали да от пристани оттолкнулись. Ну, поганые за ними вплавь, а те их веслами побили да не дали на насад влезть. Поганые их берегом догонять попытались, да куда там. А как стемнело, Глеб с Константином на берег тихонько сошли и к Рязани побежали людей созывать. Так теперь там князем и сидит.
Миронег резко сел.
— А про княжну, сестру Глебову, не слыхал?
— Так и ее поганые убили. В гробу обоих, говорят, привезли в Пронск — и Изяслава, и сестрицу его. Сговор должен был в Исадах состояться, от того и сестрицу с собой прихватили, жених из Мурома приплыл, а видишь как все обернулось.
Поганые? А как же Услада?
— А тут бают, что княжну холопка ее удавила, — нерешительно все же вымолвил Миронег.
— Да была при ней холопка, половчанка вроде как. Ну, сказывают, прирезала она княжну и с погаными в степь утекла. Кровь — она ж не водица, — философски изрек Милята, поднимая вверх палец.
И снова не сходилось, все не сходилось. Миронег потер виски.
— Голова разболелась, пойду умоюсь, — поднялся он, отходя к реке.
Студеная водица приятно остудила кожу.
«Ежели Услада убила княжну по приказу половцев, так чего ж она с ними не утекла? А еще как гоньба Глеба смогла так быстро напасть на ее след, ежели они сами таились? Бежать по пятам можно только, ежели сразу в погоню отправиться, а
